«Вопросы типа «Чей Крым?» десять лет я слышал». Монолог освобожденного политзаключенного Андрея Коломийца о Майдане, российской тюрьме и подвале на КПП «Дариали»
Активист Майдана Андрей Коломиец, отбывший десять лет заключения по политическим мотивам в России. Фото: Анастасия Москвичева, Ґрати
Андрей Коломиец — активист Майдана, которого Россия задержала в 2015-м в Кабардино-Балкарии на Кавказе, когда тот поехал на встречу со своей будущей женой, и осудила, обвинив в якобы нападении на двух бойцов спецподразделения милиции «Беркут» в Киеве во время протестов. Судили его в оккупированном Крыму, дело было резонансным — обвинение представляла одиозная прокурорка Наталья Поклонская.
В январе 2025-го мужчина вышел на свободу после 10 лет тюрьмы, но его сразу задержали снова и поместили в центр временного содержания иностранных граждан.
Только через полгода Коломийца согласились репатриировать в Украину через Грузию, но он попал в подвал на КПП «Дариали», где фактически бессрочно содержались депортированные украинцы, в отношении которых посольство проводило проверку. А когда наконец пересек украинскую границу — его на семь часов задержали в ТЦК.
Андрей Коломиец рассказал «Ґратам» о том, как российские силовики фабриковали его дело, о происках администрации колонии и вербовщиков ЧВК «Вагнер», о других политзаключенных, которых встретил в неволе, а также о том, с чем он столкнулся через несколько месяцев после возвращения домой.
Публикуем его монолог.
«Я не знал, что меня будут преследовать»
Просто увидел [видео], что делается на площади Независимости: «беркуты» избивают студентов, женщин. Просто взял и приехал. Никто меня не звал, ничего.
Я то приезжал, то уезжал. Долго нельзя было там находиться, потому что то водой нас поливали — мы замерзали, все вещи мокрые были, то еще что-то. Тем более что я в ста километрах от Киева живу — недалеко.
Раз гранатой меня подорвало, была такая ситуация. Светошумовая граната, к которой были шурупчики, гаечки всякие, куски металла какие-то прикручены скотчем, и это все при взрыве разлеталось вокруг. Меня ранило тогда в ногу. Не сильно прямо так, но ногу повредил. Это события на Грушевского, где-то в тот период (январь-февраль 2014 года). Возле гостиницы «Днепр». Есть даже где-то в интернете видео, где я в синей куртке с надписью «Мальборо» лежу, меня поднимают там…
Столкновения между протестующими и силовиками на улице Грушевского во время Евромайдана, январь 2014 года. Фото: Евгений Фельдман, Ґрати
Я не знал, что меня [в России] будут преследовать, что меня могут закрыть, посадить за то, что я участник Евромайдана. Да, я сам поехал туда, потому что познакомился с Галиной, поехал к ней. Конечно, сам виноват, сейчас меня многие хейтят за это. Но кто из нас не ошибается в жизни, знаете?
Во-первых, нас там было, помню, пожалуй, два миллиона человек на Майдане — и всех пересадить? Бессмысленно. И если бы я там действительно убивал кого-то или что-то такое делал, но я ничего особенного там не делал. Потому и уехал.
Майдан, январь 2014 года. Фото: Евгений Фельдман, Ґрати
«У нас есть информация, что ты — “спящая ячейка”»
Они [в России] вообще сначала думали, что я — агент: приехал совершать переворот на Кавказе. Детектор лжи я проходил, задавали вопрос, на какую разведку я работаю, все такое.
Сначала был звонок, чтобы я явился в помещение ФСБ, расположенный на вокзале. Я только приехал как раз. Какое еще помещение ФСБ? На вокзале? Думал, какой-то прикол. Говорю: официально вызовите меня — я приду.
Но меня официально никто не вызывал, а потом через два месяца приехали «маски» (спецназ) — и все. Зашли, я открыл им двор. Они положили меня во дворе на землю и зашли проверять дом. В доме Галины в сейфе ее бывшего мужа нашли дикорастущую траву сухую, там немного. Я говорю: это не мое, я не знаю от сейфа этого код и ключа у меня нет, да и не было у меня ничего такого.
И все — меня забирают на допрос. Вернее, как они сказали, на опрос на три часа. Надели наручники, посадили в машину. В машине одели пакет на голову — и мы поехали. Черный пакет обычный. Ну, чтоб я не видел, куда еду.
Не назывались, были без опознавательных знаков. «СОБР» на некоторых спецназовцах было написано, а так… Потом я уже узнал, что [это были] представители ФСБ, Центра «Э» по борьбе с экстремизмом, терроризмом.
Сразу стали допрашивать. Что, зачем, как, сколько вас приехало? — Да я один приехал. — Да не может быть. Говорю: да я к девушке приехал. Познакомились, и к ней приехал. Нет, говорят, ты приехал переворот здесь делать, у нас есть информация, что ты — «спящая ячейка», типа что-то такого.
А я в тот момент — молодой, зеленый — возмущался, обзывался, так они еще больше злились. Начали эти детекторы лжи проводить, в подвал таскали меня, током били и чего только не было.
Через сутки мне говорят, мол, я был в Донецкой или Луганской области, уже не помню, где, и там я типа расстрелял семью. Я говорю: да никогда в жизни. Я, во-первых, не военный. А во-вторых, я никогда не был ни в Донецке, ни в Луганске. Не буду ничего подписывать.
А они хоть что-нибудь хотели повесить, чтобы меня закрыть. Начали потом все-таки за участие в Майдане, за «беркутов», что я их там вроде как поджигал… Но не поджигал я никого, говорю, где доказательства, свидетельства, официальные документы какие-то? Короче, я им снова говорю: ничего не буду подписывать. Они меня снова — в подвал, дальше — электричеством, побои.
Потом я соглашаюсь на то, что я подписываю просто пустые листы, чистые, и что они перепишут это, что, мол, да, я был на Майдане, но никого не поджигал. В результате получилось, что я отбыл наказание за нападение на «Беркут» на Грушевского, который я якобы пытался поджечь «коктейлями Молотова».
«Задолбало это шапито»
В тот момент адвоката у меня не было. Адвокат появился уже после этих суток, когда они уже официально начали формировать дело. Дали мне государственную адвокатку. Я этой адвокатке рассказываю [что происходило со мной], а она говорит: ты ничего не сделаешь, это система и так далее. Следователю — это была молодая девушка — я тоже пытался что-то рассказать, объяснить. Но на нее просто давили, она ничего не могла поделать, даже если бы хотела. ФСБ — более сильная структура.
Позже Крымская правозащитная группа вышла на мою сестру, моих родственников — и мне нашли адвоката в Москве. Он приехал, когда суды уже продолжались. Почти под завешершение приехал. Он подал 208 или 210 ходатайств разных, из них восемь или десять приняли, а остальные отклонили. И все. Просто был спецуказ. И Поклонская прокурором у меня была.
Андрей Коломиец в российском судеФото: Мемориал
Меня просто хотели закрыть — и все. Меня судили в Крыму, в Киевском районном суде Симферополя. Он вынес мне приговор, а потом в Севастополе у меня была апелляция.
На апелляции я сказал, что язык не совсем понимаю. Судья начинает со мной разговаривать на украинском языке. Я отвечаю ей. А все пишется на русском языке. Я говорю: ну, все же должно писаться так, как мы говорим. Ну, короче…
На последнем слове я уже говорю: задолбало это шапито. Они зашевелились, стали угрожать, что прибавят к приговору еще три месяца. Ну, и добавляйте, говорю, уже без разницы. Я уже понимал, что меня не выпустят.
Они меня взяли в Кабардино-Балкарии в России, там я три месяца просидел. Были у меня ситуации в начале наказания, когда я просто был в отчаянии и не знал, что делать. А я сидел с мусульманами, я был один немусульманин, и я принял ислам. Сейчас, правда, не исповедую, не молюсь, ничего. Но была такая ситуация.
Потом меня на самолете перевезли в Симферополь. В СИЗО-1 Симферополя я просидел с 13 августа 2015 года по 16 ноября 2016 года, год и три месяца.
СИЗО-1 в Симферополе. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати
И уже из Симферополя, когда уже апелляция прошла, они приговор утвердили и отправили меня в Краснодарский край, опять — в Россию.
«Побои — руками осужденных — сама администрация и делала»
У меня не было никого в России, и у меня не было другого выхода, как занять такую позицию: жаловаться на все. Очень многое для меня сделали [украинские] дипломаты. Бывший генеральный консул Ростовской области ко мне много раз приезжал. И еще приезжали адвокаты. И вдруг что — я жаловался. Колония была «примерно-показательной», и администрация не хотела, чтобы у них были какие-то замечания. И когда даже были какие-то побои, были какие-то насильственные действия, они пытались это либо скрыть, либо «замазать» как-то: свиданиями, передачками там. Но побои руками осужденных сама администрация и делала. Были всякие разные ситуации.
Первые годы, конечно, приходилось тяжело. А потом уже, когда кто-то приезжает, меня начальник или заместитель начальника зовет: что произошло, вам чего-то не хватает? Как-то так.
Моментами, если бы не Галина , которая приезжала туда, если бы не консульство и адвокаты, я не знаю, что бы со мной было.
Политузник Андрей Коломиец. Фото с его страницы на ФейсбукеОфициально мне позволяли раз в полгода короткое и раз в полгода длинное [свидание]. Долгое — это на трое суток, короткое — на три часа. Это в «строгих условиях содержания» . А так — в обычных условиях — раз в три месяца. Ну, и иногда, когда, как они говорили, я хорошо себя вел, то что-то дополнительно позволяли. Но это было раз или два за весь срок.
Письма поступали. Некоторые, конечно, не доходили. Но в начале наказания писем около двухсот было в неделю. Мне очень много писали — фактически со всего мира: до полномасштабки мне даже из Украины писали, а так — из Канады, Германии, всей Европы. Из Америки писали. Россияне писали, правозащитные организации. И газеты присылали, и открытки. Я собирал потом открытки, конверты, марки, завел коллекцию.
Пытался каждый раз отвечать. Во-первых, это интересно было, а во-вторых, люди приложили усилия, как им не ответить. В-третьих, я так себя отвлекал разными мыслями. Это один из немногих положительных моментов. Кроме того бедлама, что ты видел, письма — это нечто положительное, как когда тебе передачу передают или когда Галина приезжает.
Украинцы в колонии и вербовка в ЧВК «Вагнер»
В Краснодарском крае в колонии были украинцы, которых из Херсона украли: около 250 человек было. Были крымчане, которых судили за Хизб ут-Тахрир: при Украине никогда не было террористов в Крыму, пришла Россия — появились в Крыму террористы. Люди, которые там [до того годами] жили при Украине. Им подбрасывали запрещенную исламскую литературу — и закрывали.
Когда я сидел в Крыму, многих людей закрывали именно за это. Правозащитников закрывали. Многих я там встречал. В то время Ахтем Чийгоз сидел в Симферопольском СИЗО, Эмир-Усеин Куку.
Херсонских заключенных привезли в колонию в Краснодарском крае, если я не ошибаюсь, в ноябре 2022-го. Перед этим в сентябре «Вагнер» забрал более двухсот человек, и через пару месяцев привезли наших, которых россияне похитили неизвестно зачем.
Российские военные в Херсоне. Фото передано изданию “Ґрати” Олександром Геращенко
Пригожин лично первый раз приезжал, созвали всю зону в клуб, и он там с охраной рассказывал, что заберет [всех], кто захочет. Только там насильников не будет брать, что-нибудь такое. И тогда вывезли более 240 человек. За ночь. Приехали КамАЗы, погрузили их по пятьдесят человек, потом — на самолет в Ростовскую область.
Вербовщики потом приезжали еще, вплоть до последнего момента. Но потом, в конце моего срока, приезжали представители российского министерства обороны, потому что Вагнера уже убили.
«Сшили куртку в цветах российского флага, хотели, чтобы я в ней вышел»
В колонии осужденные шили куртки для железнодорожников, спецодежду для рыбаков и охотников. А я, во-первых, не боюсь работать, а во-вторых, я понимал, что если буду работать, я смогу поддерживать связь с родственниками — хотя бы иногда звонить им, потому что предприятие имело такую большую территорию, что милиция, как начнет ее всю проверять, замучится. Ее сложнее проверять, чем, например, жилищную секцию или штрафной изолятор, или «строгие условия содержания» (СУС). Поэтому я соглашался идти работать, и где-то два с половиной года я проработал, а потом меня закрыли в «строгие условия содержания»: из-за того, что я участник Евромайдана, меня учли как экстремиста, а экстремисты и террористы должны сидеть в запирающихся помещениях.
Это выглядит как большая камера, рассчитанная на 50 человек. Две камеры: камера ночного пребывания и камера дневного пребывания. Ночью там сверху кровати, а днем там снизу лавки, где ты можешь сидеть, смотреть телевизор. Днем нельзя, например, лечь спать, потому что если так — тебя закроют на 15 суток [в штрафной изолятор].
Меня перевели в «строгие условия» в 2021-м. Они сначала уцепились за то, что я опоздал. Я объяснил, почему я опоздал. А мне сказали: «А у вас шапка неровно». Я поправил шапку. А они: «Да вы нестриженый». Короче, я понял, что меня хотят просто закатать и ничего нельзя изменить. На следующий день меня повели на заседание [дисциплинарной комиссии], и мне дали десять суток [штрафного изолятора], потом еще десять суток, а потом пятнадцать с переводом в СУС. В этой комиссии как судья начальник колонии выступает и присутствует администрация колонии.
В СУС я уже был до конца, до 15 января этого года. У меня был адвокат Михаил Беньяш, он сейчас — в Европе, а в России он — «иноагент», потому что политических всяких защищал. Выходит, последнего меня он там защищал, и он помог четыре месяца «откусить» [от срока наказания]. За год или полтора до увольнения он приезжал, мы писали письмо в Москву, Москва вернула дело в Краснодар, мол, разберитесь. И вот, когда уже должны были принять решение, у него забрали адвокатскую лицензию. И он попросил друга, чтобы тот просто озвучил [в суде] написанное им. В результате, мне уменьшили наказание на четыре месяца: по одной статье — на два месяца, и по второй — на два месяца.
А когда меня в СУС переводили, у меня не было адвоката. И я просто понимал, что я без «бронежилета». Потому что адвокат — это «бронежилет» в таких случаях. Если воевать с администрацией, то нужно, чтобы твой адвокат жил под лагерем. А если ты без адвоката, без знакомых, то ничего не поделаешь. Тебя там и убить могут — напишут, что сердечная недостаточность.
Вопросы типа «Чей Крым?» десять лет я слышал. Сначала я с ними грызся, отстаивал свою позицию. Потом однажды приезжала Галина на свидание, говорит: тебе прямо сейчас прибавят срок, будешь дольше сидеть. Потом я просто помалкивал.
Андрей Коломиец. Фото: Анастасия Москвичева, Ґрати
И когда приехал Беньяш и сказал, что Украина отбила Херсон — наклонился и сказал шепотом — мне так приятно было. Я вернулся в СУС — а там ничего об этом нет в новостях, у них там в новостях все по-другому говорят. И только через неделю Россия сказала, что они отошли «на более выгодную позицию».
Уже в конце наказания СУС сделали рабочим, там можно было работать. И всех к этому стали принуждать: или идешь в ПКТ , где еще хуже условия, или идешь работать. Я умел шить на швейной машинке, я шил с начала наказания, поэтому я пошел.
И была возможность, когда ребята освобождались: можно было сшить себе куртку. Ну, я вроде с ними договорился, не думал, что они надо мной поиздеваются. А они сшили куртку в цветах российского флага, хотели, чтобы я в ней вышел. Я не стал. В свитере, конечно, я заболел, но я просто не мог так. Это специально сделала администрация для того, чтобы на камерах увидеть, как я в ней иду, посмеяться.
«Через милицию покупал телефон»
Галина, когда приезжала, рассказывала новости. Мы старались включать музыку, чтобы нас не записывали. А с адвокатом я так общался: брал лист бумаги, карандашом на нем писал, потом стирал, потом сверху писал. Потому что оперативное прослушивание точно стояло, ведь они считали меня агентом. Во-вторых, если бы я что-то не то сказал, могла бы быть какая-то ответственность адвокату, потому что адвокатов сажали за то, что они защищают таких, как я.
Если раз в три-четыре месяца получалось домой позвонить, то я ничего не спрашивал, понимал, что могут быть проблемы.
Приехать мои родные ко мне не могли, потому что у меня и сестра была на Майдане со мной, и зять — военный, у меня брат погиб в АТО.
Я и не очень хотел, чтобы они туда ехали, это было бы сложно [психологически]: я был очень худой, я по-другому выглядел, чем сейчас. Слез матери я просто не выдержал бы. Это было мое решение. Ну и я не знал, что с ними будет, если они приедут. Тоже могли за что-то закрыть.
Звонить тоже не разрешали, но я через милицию покупал телефон. Давал деньги за то, что принесут. Неделю-две говоришь, максимум месяц, а потом его у тебя забирают те же люди, что и принесли. Других вариантов не было, а домой хотелось позвонить. Даже по видео иногда получалось поговорить.
Но долго телефон не скроешь. Все все равно слышат, что ты разговариваешь, сдают потом тебя.
Администрация все контролировала, не только телефоны. Деньги за это им платили. У меня не было денег, чтобы платить им. Но правозащитники очень помогали, люди донатили. Если бы не это, я вернулся бы, наверное, без зубов и с другим состоянием здоровья.
Медицинская помощь там была такая: цитрамон ломали на две части, одну давали от желудка, другую от головы. Или говорили: молись, все пройдет.
«В “тысячу” я не попал»
Меня освободили по истечении срока. Меня не обменяли, я просто вышел, когда кончилось мое заключение. Меня привезли в депортцентр в поселке Новоукраинка Краснодарского края. Просто передали от одной милиции в другую милицию, хотя по документам меня вроде бы освободили. И с 15 января по 6 июля этого года я находился в депортцентре.
В принципе, там — так же, как и в тюрьме, может, получше: там можно было иметь и деньги наличными, и телефон.
Там были разные люди: и освободившиеся [после наказания], и те, у кого были проблемы с документами, и такие, которых ФСБ в чем-то подозревает, но по каким-то причинам не может открыть на них дело, и просто там удерживает — некоторых так держали по два с половиной года.
Сначала там было такое, что в обмен военнопленными включили гражданских и отправили через Беларусь. В эту «тысячу» я не попал. Не знаю почему, ведь я писал все документы, что я согласен ехать, и все остальное.
Тогда мне сказали, что 6 июля будут везти через Грузию. Повезли к грузинской границе. Там нас посадили в подвал. И четыре дня я там провел.
Депортированные в транзитной зоне пограничного пункта «Дариали». Фото предоставлено Андреем Коломийцем
6 июля нас привезли, а 10-го уже вылетел в Молдову. Думаю, потому что я «политический», преследуемый, поэтому все так быстро и вышло. Плюс я начал общаться с медиа, рассказывать, что 90-100 человек находятся в таких условиях, начал снимать видео, показывать это все.
Меня одного оттуда вывезли. В последний момент взяли еще одного мужчину.
Из документов у меня был «белый паспорт». Это такие брошюрки, раскрывающиеся очень много раз — вот такой паспорт. Он выдается на месяц. Мне его сделали за два часа. Я сбросил [посольству] фотографию — сам себя сфоткал там в подвале [в Грузии], и мне его сделали. Я еще подписывал документы, что обязуюсь покинуть и Грузию, и Молдову, что я собираюсь домой. Потому что были случаи, что люди бежали: боялись войны, пытались остаться в Грузии или Молдове, выпрыгивали там. Пока я ехал, была возможность куда-то выйти, но я понимал, что там много ребят остается в подвале, и если я сбегу, то их не заберут оттуда. Сделаю им проблемы.
По Грузии нас везли под конвоем с мигалками, мы просто пролетели всю Грузию на машине, потом в Молдову летели самолетом. Там нас встретил какой-то человек, провел на автобус, и мы поехали в Одесскую область.
Розыск ТЦК и обед в «Макдональдсе»
И там меня на семь часов задержали ТЦК. Оказалось, что с 2024 года я был в розыске. Обуховский район подал меня в розыск. Для меня это было дико: я только вернулся домой, а тут меня сразу везут. Ну, дайте мне хоть родственников увидеть! Я просто был в шоке, я им говорил, что не выдержу, что повешусь. Они меня стали охранять. Говорю: да ну, ребята, я такое прошел, что вам и не снилось, и если я захочу это сделать — вы ничем мне не помешаете.
Тем более, я же им говорю: вот официальная информация, вот публикации[о моей ситуации] — в интернете, вы все можете проверить. Они говорят: мы все выясним. Вот семь часов выясняли.
Потом там один человек выходил, я дал ему номер сестры, он позвонил сестре, сестра позвонила Гале, а Галя с родителями уже подняли шум. Включились правозащитные организации. Приехал еще какой-то мужчина, позвал меня, спросил…
Потом докладывали с ОК «Юг», мол, они меня пригласили на дружеский разговор, кофе там (11 июля Оперативное командование «Юг» сообщило, что Андрей Коломиец был приглашен в ТЦК для обновления данных — Ґ.).
Но потом меня действительно увезли. Потому что я оказался в Белгороде-Днестровском, а там Россия повредила мост [через лиман], и не знаю, как сейчас уже, а тогда уехать оттуда можно было только через Молдову. И если бы они меня просто выпустили там, я не смог бы попасть сюда, потому что не мог бы никак снова перейти [границу].
И вот, они меня вывезли, я уже не помню, как населенный пункт называется —тоже в Одесской области. Там я уже просил у человека позвонить — позвонил. Этому же человеку на карточку положили для меня деньги, я пошел, снял, и у меня были деньги на дорогу. А то у меня не было ни денег на дорогу, ни сим-карты, ничего. Вайфай ходил-искал, где подключиться. А там такой маленький городок, ни кафе, ни чего-нибудь такого. А российская сим-карта у меня была в роуминге. А тут — ажиотаж: правозащитники, волонтеры звонили.
Первое, что положительное случилось со мной, это я когда приехал уже в Одессу, мне перечислили 1700 гривен, и я говорю: мне без разницы — я иду в «Макдональдс». И снимаю видео на фейсбуке, как я там ем. И потом мне родственники, знакомые пишут, смеются: ничего себе, ты им рекламу сделал.
Андрей Коломиецю Фото: Анастасия Москвичева, Ґрати
И потом я уже уехал спокойно в Киев из Одессы. А в Киев уже приехала мама, и там меня встретила.
«Единственное, что остается, это дух народа»
И все, я вернулся домой. Приехал в Киев. А здесь военные ходят туда-сюда. Я [сначала] думал, что это все ТЦК. Я — в одну сторону, они — за мной. Капец, думаю. Потом понял, что это мне все чудится, а сначала думал, что действительно за мной ходят. А они просто едут куда-то на автовокзале.
Приехал домой и первые пару недель вообще никуда не выходил. Просто мне дико было, максимум во дворе ходил. Потом уже по больницам, всяким учреждениям, немного реабилитацию пройти. В результате, так чуть-чуть… Много всего наобещали, но нормальной реабилитации я так и не прошел.
Полетело все: интервью, встречи. Нормальный паспорт мне сделали за трое суток бесплатно. Загранпаспорт мне сделали за пять суток, тоже бесплатно.
К этому времени мне выделили сто тысяч [как поддержку после произвольного заключения] и пока все. Я нашел работу. Работаю охранником в супермаркете. Конечно, не очень хорошая и не очень престижная работа, но пока другой нет, и нет у меня какого-то образования, чтобы работать где-то в другом месте. Я, конечно, был бы рад заниматься правозащитой, но в организациях, с которыми я уже говорил, нет вакансий, они не ищут сейчас людей. Но я буду только за, если меня кто-нибудь пригласит.
Рассмотрю все варианты, всем отвечу. Я даже хейтерам отвечаю. Пишут мне в комментариях к интервью, которые я давал, мол, сам виноват, сам уехал, для чего ты уехал в государство-агрессор, мы же в 2014 с ними воюем. Но мы все ошибаемся, все падаем и поднимаемся.
С некоторыми ребятами, которые были со мной в Грузии, я до сих пор поддерживаю связь. [Их тоже сразу после возвращения в Украину повезли в ТЦК, и многих из них сразу мобилизовали]. Они проходят сейчас «учебку». Неудобно чувствую себя, потому что я же тогда всем телеканалам говорил: давайте вернем ребят. А в результате их вернули — и сразу отправили на войну. Кто-то и свою семью не увидел. При этом примерно половина из них была согласна присоединиться к войску, но надеялась, что их отпустят хотя бы на пару недель — увидеть родственников.
Больше всего, что меня удивило [после 10 лет в российской тюрьме] — что в стране идет война, а власть как крала, так и крадет. После Майдана власть иначе относилась к людям, возможно, больше боялась, потому что там депутатов всяких зеленкой обливали и в мусорные баки бросали, и что только не делали.
Единственное, что остается, это — дух народа: люди донатят, поддерживают военных, да, это единственное, что остается.
Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
