«Просто две рельсы — и сразу спуск в ад». Монолог Александра (Терена) Будько об украинской безбарьерности и вызовах, стоящих перед интеграцией ветеранов
На пятый год широкомасштабного вторжения России украинское общество овладело базовой культурой благодарности, но до сих пор не знает, что делать с ветеранами вне ритуальных жестов — кивков или прикладывания ладони к сердцу.
Об этом говорит Александр Будько, известный также как «Терен». Он получил тяжелое ранение на фронте, в результате которого потерял обе ноги. После реабилитации мужчина столкнулся с новой реальностью — жизнью в городах, которые оказались неприспособленными для людей с инвалидностью. Своим видением интеграции ветеранов в общество он поделился на лектории правозащитной программы Rights now! на фестивале документального кино Docudays UA. Откровенно и с юмором Терен рассказал о феномене «кастрированной» безбарьерности: когда идеально обустроенная улица на киевской Оболони отрезана от остального мира, а городские пандусы проектируются «так, как пользоваться ими может только Джеки Чан». Также он обратил внимание на невысказанное требование отвечать общественному запросу на «правильного» ветерана из условного мотивационного плаката — всегда улыбающегося и крепкого, словно лишающего реальных людей права на усталость, злость или депрессию.
«Ґрати» послушали лекцию ветерана и публикуют его монолог как попытку изменить оптику общества и предложить ему заглянуть за занавес официальных отчетов и бумажных реформ. Почему государственные программы инклюзии часто остаются лишь точечными решениями, «приложенным к системе подорожником»? Где лежит граница между искренним уважением и бытовой жалостью, которая стигматизирует ветеранов, и почему безбарьерность — это не благотворительность для раненых военных, а базовая инфраструктура для всех?
«Барьеры не столько создаются отсутствием пандусов, сколько людьми»
24 августа 2022 года я получил ранение. Так сказать, пошел на повышение: у меня была третья группа инвалидности — а дали первую.
И вот я первый раз на колесном кресле выехал из госпиталя, протезов у меня еще не было. Мы с моей девушкой поехали в заведение, которое мы привыкли посещать еще до начала широкомасштабной войны. По дороге я прочувствовал все колеи, брусчатку разбитую и плохую погоду… И вот, наконец, преодолев все препятствия, мы подошли к этому заведению, где хотели поесть, но… зайти туда я не смог. Там достаточно высокая ступенька, поэтому на кресле туда даже с помощью сложно зайти. Тогда я впервые ощутил максимальную злость, агрессию. Я не контролировал свои эмоции, я просто психовал и говорил, что я больше сюда никогда не вернусь.
Лекция Александра (Терена) Будько на фестивале Docudays UA. Фото: Андрей Цикота, Docudays UA
Но я вернулся, и так случилось, что меня познакомили с владельцем. Я рассказал ему, что, несмотря на то что до ранения я часто посещал заведение, после — я не смог в него попасть. Владелец говорил: «Я все понимаю, мы настроены на поддержку ветеранов». Прошло около года… впрочем, пандуса так и не появилось. И если я сейчас уже через 4 года приду, то сомневаюсь, что его там поставили. Это, собственно, о том, что барьеры не столько создаются отсутствием пандусов, сколько людьми.
Ведь нужно понимать, что сейчас в Украине большая часть населения — это либо действующие военные, либо уже ветераны. Собственно, ветераны с инвалидностью. Потому что ветераном у нас сейчас в большинстве своем можно стать именно вследствие обретения инвалидности.
«Хочется изменить оптику общества по отношению к ветеранам: отойти от героизации или жалости и наконец увидеть за этим всем человека »
Ветеран для общества сейчас — это герой, мужественный человек, прошедший какие-то сложные испытания. Там очень много эпитетов, кроме определения «человек».
Впрочем, обратимся к словарю безбарьерности, там такая терминология: сначала человек, тогда уже определение человек с инвалидностью. Так же и я считаю, что «ветеран» — это не вся характеристика человека. Это какая-то одна из социальных ролей, но однозначно это не «я ветеран и все, я больше никто, я не человек, я образ ветерана».
Ведь это огромное испытание для тех, кто только становится на эту тропу после военной службы. Особенно после сложного ранения, потому что общество подсознательно имеет от ветеранов высокие ожидания. То есть надо быть героем, «котиком» и т.д. А таким критериям сложно отвечать и быть такими героями. Кто-то возвращается с войны и просто хочет жить: ходить на работу или сменить ее, продолжать жить в социуме, просто как человек. А то, что ты ветеран — это уже на втором плане. Хотя далеко не все себя идентифицируют по сути как ветераны…
Следует позволить ветеранам быть разными в разных состояниях. Это не должны быть [люди из] мотивационных плакатов, которые, улыбаясь, будут рассказывать, как счастлива жизнь после ранения. Конечно, у каждого оно складывается по-разному, но все же [стоит] уменьшить градус ожидания.
Потом жалость… Это тоже такое неприятное чувство. Я не знаю, кому понравится, когда его жалеют. Когда к вам подходят: «Ой, так вас жалко, потому что у вас там, не знаю, две руки. Что делать? Как вам жить?»
Недавно имел ситуацию: сидел в заведении на рабочей встрече. Амбициозные планы, обсуждаем работу с протезами, энергия бурлит. И тут подходит бабушка: «Я вам так благодарна, я же понимаю, как вам сейчас тяжело, как сложно и неприятно»… Люди навешивают эти ярлыки жалости по умолчанию. Просто потому, что у тебя нет руки или ноги, что у тебя инвалидность — тебя уже заочно жаль.
Но это неправильно, когда человек, видевший смерть, прошел сквозь тяжелые и ожесточенные испытания, вдруг становится объектом чьей-то бытовой жалости. Иногда это доходит до абсурда. Я обычно хожу в шортах, протезы открыты. В метро часто стоит одна и та же бабушка, которая просит подаяние. И вот я прохожу мимо, она денег у меня не просит, но я слышу в спину: «Ой, какой бедный мальчик». Я иду и думаю: «Ну, ладно, просишь деньги ты, а бедный почему-то я».
Вот насколько эта стигма укоренена. Что даже люди, которые сами находятся в беде, жалеют тебя только из-за инвалидности.
Нас ожидает огромная работа, которую мы как общество должны проделать. Искоренить жалость и заменить ее уважением. Это то, к чему стремлюсь я, и то, к чему стремится большинство ветеранов.
Хочется изменить оптику общества по отношению к ветеранам: отойти от героизации или жалости и наконец увидеть за этим всем человека. Инвалидность — это лишь одна из особенностей людей, а никак не характеристика [всей личности].
«Ошибаться — это нормально, и порой лучше неудобный вопрос, чем просто молчание»
Также часто сталкиваюсь с тем, что люди боятся сказать что-нибудь не то. Боятся пошутить, смущаются, отводят глаза. Но только в коммуникации мы можем дойти до понимания друг друга, потому что контакт важнее идеальных слов. В конце концов никто никогда их не подберет — и неважно, имеет человек инвалидность или нет.
По собственному опыту скажу: прохожие на улице часто подходят и заговаривают об абсолютно банальных вещах, и потом обычно завязывается непринужденный диалог. Однако следует понимать: если вы подошли, а человек оказался не в настроении или ответил резко — это не значит, что он по своей природе злой, или что все ветераны такие. Возможно, вы просто попали не в то время и не в то настроение. У человека могут быть проблемы на работе или личные проблемы, поэтому не нужно транслировать эту реакцию на каждого ветерана. Ошибаться — это нормально, и порой лучше неудобный вопрос, чем просто молчание.
Лекция Александра (Терена) Будько на фестивале Docudays UA. Фото: Андрей Цикота, Docudays UA
Зачастую это проявляется в ситуациях с детьми. Недавно я сидел в очереди в медицинскую лабораторию. Рядом играли дети с мамой. Увидев меня, они, конечно же, заинтересовались. Начали что-то обсуждать между собой, громко выкрикивать о «железных ногах». Мама в этот момент просто растерялась. Я видел, как она пыталась их успокоить: «Тихо, тихо, я вам потом все расскажу». А дети по три-четыре года, им все интересно, они спрашивают на весь зал: «А что ты нам расскажешь?». Женщина безумно смущена, она не знает, куда деваться. А я же не могу вмешиваться и настаивать: «А давайте я сам им объясню, почему так случилось». Это, все-таки, чужие дети.
В таких случаях не следует стесняться или бояться проявить инициативу. Многие родители так и делают: когда ребенок проявляет интерес на улице, они подходят и просто спрашивают, можно ли пообщаться, можно ли ребенку что-то спросить или даже потрогать протез. И мы так с детьми общаемся. Я рассказываю малышам свою историю и показываю, как я пользуюсь протезами.
Универсального рецепта или идеального подхода нет. Всегда нужно учитывать контекст: где мы находимся и с кем говорим. И собственно, иметь хотя бы минимум эмпатии, чтобы почувствовать, готов ли человек прямо сейчас идти с вами на диалог.
«Безбарьерность у нас строили для Джеки Чана»
Безбарьерность — это не благотворительность, это — право. Это не подарок и это не «для ветеранов». Это должно делаться абсолютно для всех. Это норма и база любого нормального общества, цивилизованного, желающего жить в современном мире.
И мне кажется, что то общество, то пространство, которое будет удобно для ветерана на протезах, будет удобно абсолютно для каждого. И неважно, нуждается ли человек в этой доступности или нет.
Так уже есть в Испании, например, где тотальная безбарьерность. Там человек на колесном кресле может покататься по Барселоне, поесть в общепитах, сходить в туалет, купить лотерею, из Барселоны поехать на скалы и наслаждаться невероятными видами. Есть пандусы, есть подъемники.
Зато у нас люди из подъезда не могут выйти. Поэтому хотелось бы, чтобы мы могли адаптировать все это и понимали, почему это стоит делать, для кого и для чего.
Ибо есть задача, например, по государственным строительным нормам (ГСН), должен быть пандус. Его сделали, но какой он — это уже другой вопрос, ведь нет понимания потребностей людей с инвалидностью. И так получается, что «безбарьерность» у нас строили для Джеки Чана какого-то, ведь только он может зайти в определенные помещения по тем пандусам, которые есть. Как для съемок фильма «В доспехах бога. В поисках доступности». На те пандусы, что у нас в центре города, можно продавать билеты, как на аттракционы. Это просто две рельсы — и сразу спуск в ад… Некоторые пандусы закладывают плиткой. Ну, очевидно, дождь, снег, любое ненастье, даже без мокроты, все равно кресло не выедет туда, потому что скользко.
То есть бизнес-среда не видит в безбарьерности важности. И, мне кажется, это тоже проблема, потому что бизнес теряет таким образом определенную аудиторию свою, потому что люди с инвалидностью — это платежеспособные люди. Но выходит, что бизнес фактически отказывается от денег людей на колесных креслах. Такие люди не попадут ни в заведение, ни в гостиницу, потому что не адаптированы стойки регистрации, да и номера даже. Такое впечатление, что иногда это какой-нибудь «Форт Буаяр» . Пока ты доберешься, заплатишь за что-нибудь…
«Приложить подорожник»
Реальные изменения, все же, происходят. К примеру, Винница лидирует среди безбарьерных городов. Там ввели и дополнительные маршруты с доступным транспортом, и множество пространственных решений . Следует с этого города брать пример.
Стала реализоваться государственная программа «Движение без барьеров», которая охватывает уже 15 городов, и 25 еще предстоит присоединиться. Это и городки, и большие города, такие как Киев, Львов, Ровно и другие.
Смысл этой программы «Движение без барьеров» [состоит в том], что создается маршрут безбарьерности в городе. Но, опять же, это как приложить подорожник, потому что это, в принципе, один маршрут. То есть объединяется больница, железнодорожный вокзал, парк какой-то, центр административных услуг, еще, может, городской совет, какие-то точки, они делают такой закольцованный маршрут безбарьерности.
Но следует понимать: если на государственный аппарат еще можно нажать и заставить его создавать безбарьерность, то с бизнесом на этом маршруте все сложнее. Мы говорим об аптеках, магазинах, кинотеатрах, кафе или тех же медицинских лабораториях, расположенных вдоль всего пути. У нас нет реального влияния или механизмов давления на бизнес. Есть рекомендации, есть ГСН, но им почти никто не следует, и, к сожалению, на практике это не работает. Поэтому, чтобы изменить что-то, нужна медийная огласка или хотя бы давление на местном уровне — так можно чего-то достичь. Но, опять же, весь бизнес по определенному маршруту заставить невозможно, даже оказывая давление на него.
Александр (Терен) Будько на фестивале Docudays UA. Фото: Андрей Цикота, Docudays UA
Возможно, кто-то видел проект «Отвал ног» , там можно увидеть коммуникацию бизнеса. Поэтому надо понимать, что иногда и медийная огласка ничего не дает.
И здесь важно: наличие пандусов, тактильной плитки или других вспомогательных средств для передвижения людей с инвалидностью не сделает общество безбарьерным, без понимания сути этого.
Ведь иногда делают просторы «якобы доступными». И это даже хуже. Во-первых, это плохой пример. Во-вторых, когда ты приезжаешь в заведение, которое позиционирует себя как инклюзивное, а на практике — в доступный туалет внутри ты не сможешь зайти, потому что не можешь попасть непосредственно в заведение, потому что там — настолько узкий проход, что ты никак не проедешь на колесном кресле.
В противоположность такой «якобы доступности» есть заведения, которые делают ее реальной. Их немного, в том числе и среди новых, но они точно есть. Радует, что это достаточно прогрессивные места. Они ориентированы на прогрессивных людей, которые потом будут нести эти ценности в массы, рассказывать и рекомендовать их другим. Мне кажется, именно так и строится общество — когда мы сплачиваемся вокруг подобных кейсов и поддерживаем социально ответственный бизнес. И это касается не какой-то отдельной группы населения. Безбарьерность — это вообще не ветераны с инвалидностью, она должна существовать для всех нас и на всех уровнях.
«Вызов построить общество, где разность перестает быть помехой»
Сейчас выкристаллизовывается три условных социальных группы: это — военные, гражданские и ветераны. Где ветераны находятся между военными и гражданскими. Однако нам следует строить общество, в котором ветераны станут его природной частью, а не отдельной составляющей.
Можно сделать тысячи пандусов, положить тысячи тактильных плиток, но не изменить свое отношение — и барьеры все равно останутся. И это то, с чем тоже следует бороться, доносить до людей, почему это важно, почему безбарьерность — это не подарок, а норма, и почему это важно для каждого.
Потому что каждый из нас в любой момент может стать одной из маломобильных групп населения из-за любой травмы.
Лекция Александра (Терена) Будько на фестивале Docudays UA. Фото: Андрей Цикота, Docudays UA
Перед нами стоит вызов построить общество, где разница перестала бы быть препятствием, где мы все могли бы проявляться как угодно, чтобы наш внешний вид не определял, кем мы являемся. Именно такое общество у нас есть возможность построить, не для ветеранов, не для людей с инвалидностью, а для всех нас.
Я считаю, что ветераны тоже должны изменяться, адаптироваться. То есть не стоит разделять — все должны работать над улучшением. В то же время я — сторонник мысли, что гражданские все же должны прилагать немного больше усилий. Потому что ветераны и военные уже сделали немного больше для сохранения государства в целом и завоевали для общества саму возможность меняться.
Тема безбарьерности, доступности звучит на государственных уровнях. Впрочем, хотя безбарьерность у нас — тема номер один, но она такая немного популистическая и рейтинговая.
Я сейчас занимаюсь безбарьерностью, например вопросом доступности, но фактически сложно увидеть эту доступность как-то в комплексе, потому что она есть, но [в изолированном пространстве]. Я это называю такая «кастрированная» безбарьерность. Например, есть улица на Оболони, доступность там сделали. Там есть все съезды, пешеходные переходы дублированные, на колесном кресле идеально передвигаться. Но человек должен переезжать на Оболонь и жить только на этой улице, потому что куда он доедет с этой улицы? Только если телепортироваться…
Такие точечные решения уже стали привычной практикой. Например, во время ремонта или реноваций часто дублируют наземные пешеходные переходы и обязательно стелют эту желтую тактильную плитку прямо с обеих сторон. И все. А как человеку дойти до перехода? По какой плитке? [Шестым] чутьем просто угадать, что она там когда-нибудь появится? Мне кажется, в таком виде это вообще теряет смысл. Подобные решения принимаются совершенно без понимания контекста и, что самое важное, без привлечения людей, непосредственно в этом нуждающихся.
Возьмем свежий пример. Нынешняя правительственная неделя безбарьерности. Я и еще один ветеран, переживший двойную ампутацию ног, пришли в Кабмин, чтобы рассказать, как важно нам строить в государстве безбарьерность. Приходим, и прямо перед нами — длинная лестница… И мы, друг друга держа под руки, идем по этой лестнице. Дошли, выступили, все поаплодировали, и мы пошли домой.
Не знаю, изменится ли что-то или не изменится, но это очень показательный пример. Власть не ожидает людей с инвалидностью ни в Кабмине, ни в Верховной Раде, ни где бы то ни было. Впрочем, мне кажется, это огромная ошибка на самом деле их. Ибо большое количество ветеранов придет в любом случае к власти, в разных городах, на разных уровнях, и будет делать то, что нужно делать. И мне кажется, что это выльется в чрезвычайный конфликт с теми людьми, которые поступают так, как сейчас делают. Поэтому хотелось бы, чтобы представители власти были дальновиднее, и их политика учитывала права и свободы людей не только с инвалидностью, но и всех.
Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
