«Почему Мариуполь так бомбят? Наверное, это месть за 2014 год». Монолог мариупольского бизнесмена, который все потерял, но смог эвакуироваться вместе с семьей

Спустя месяц войны Мариуполь почти уничтожен.

«Мариуполя уже нет», — говорят те, кто оттуда выбрался.

Город, в котором, по данным городской власти, проживало около 550 тысяч населения, с начала вторжения оказался в окружении российских войск, которые массированно обстреливает город из танков, артиллерии и даже с боевых кораблей.

В первых числах марта в Мариуполе пропало электричество, отопление, вода и связь. По фото и видео, снятым очевидцами и оставшимися журналистами, кажется, что нет такого места в городе, которое не затронула война. Это из Мариуполя весь мир увидел кадры после бомбардировки детской больницы и родильного дома, драматического театра и бассейна, где прятались в основном женщины с детьми. По последней информации, число погибших в городе превысило 2300 человек, но многие еще находятся под завалами разрушенных зданий, поэтому количество погибших может быть значительно выше. 

«Ґрати» пообщались с несколькими жителями Мариуполя, которым удалось выбраться из города. С некоторыми мы говорим лично, с некоторыми связываемся по телефону. Кто-то просит не называть имен, потому что рассчитывает вернуться в осажденный Мариуполь за пропавшими близкими людьми. Мы намеренно используем для иллюстраций фотографии, сделанные самими жителями и защитниками Мариуполя, чтобы дать им возможность высказаться и таким образом.

Сегодня мы публикуем первый монолог из серии о том, что происходило и происходит в городе, — с предпринимателем Сергеем Синельниковым, который эвакуировался 16 марта.

«Местная власть предала свой город, просто сбежала»

Я жил в Мариуполе с рождения. Здесь начал бизнес, родились две мои дочки.

24 [февраля] мы проснулись с женой и узнали из СМИ, что началась война. Мы не планировали уезжать, думали, по опыту 2014 года, что ситуация не будет столь серьезной, мы не расценивали это как начало полноценной войны. Тем более, часть нашего бизнеса — особенно аптечный, которым управляла моя жена, — требовал постоянного участия. У нас была главная аптека на левом берегу города, который первым принял удар войны. Это было здание старой постройки, которое дополнялось бомбоубежищем. Настоящим бомбоубежищем. Мы использовали его как складское помещение для хранения медикаментов, но когда ситуация начала накаляться, прятались там.

Где-то через два-три дня ситуация стала набирать некий нервный характер, началась паника среди населения, люди в суматохе покупали продукты, медикаменты. В основном, брали препараты для успокоения, от перепадов давления, от простуды — то есть первой необходимости. 

Наш дом находился тоже на левом берегу — в коттеджном городке неподалеку от церкви Архистратига [Михаила]. Этот район обстреливали одним из первых, поэтому уже третью ночь с начала военных действий мы проводили в бомбоубежище аптеки. Интенсивность обстрелов увеличивалась, и на дома начали падать снаряды. Один из них упал неподалеку от входа в аптеку — вылетели все окна. Аптека работу прекратила. Да и ассортимента у нас на тот момент уже было мало, потому что фактически с самого начала остановились все поставки, а для аптеки один день отсутствия новых препаратов сильно сказывается на ассортименте. Многие сотрудники аптеки также оставались в бомбоубежище, возвращаться домой им было опасно — многие проживали в крайних восточных регионах города. Человек восемь там находилось.

Мариуполь. Фото: телеграм-канал «АЗОВ — Маріуполь»

К началу марта пропало электричество, вода, отопление, хотя связь еще где-то работала. Появилась информация, что 2 марта может быть «зеленый коридор». После того, как мы провели в бомбоубежище нескольких дней, моей супруге стало очень плохо — в психологическом плане. И мы приняли решение уехать. Взяли аптечную машину, которую использовали для развоза препаратов, и поехали домой собрать вещи. Приехали, увидели, что дом поврежден снарядом, разрушена машина. Мы быстро собирали какие-то вещи, поскольку обстрелы не прекращались. Зашли к матери жены — ей 81 год, она жила неподалеку. Хотели забрать и ее, но она категорически отказалась. С тяжелым сердцем вернулись в аптеку. Обстрелы были очень сильными, люди из дома, в котором была расположена аптека, тоже начали спускаться в бомбоубежище. Сколько их было, точно не скажу — света не было, но довольно много. 

Мы поехали в центр города — к драмтеатру, где был расположен координационный центр, чтобы узнать что-то о «зеленом коридоре». Но нам сказали, что договорится не удалось, «коридор» не согласован. Мы уже не стали возвращаться на левый берег, а поехали к моему брату на Кировский массив в надежде, что «коридор» откроют со дня на день. Брат жил в многоэтажном доме на четвертом этаже. У него тогда еще был свет и газ, при таких условиях как-то немного успокаиваешься, чуть забываешь о войне. Но в течении нескольких следующих дней пропали и свет, и газ, и вода, и связь. Обстрелы стали приближаться. 

Мы каждый день приезжали к драмтеатру, чтобы узнать о «зеленом коридоре». Там были полицейские, военные. Они говорили, что нужно еще ждать и что население оповестят. Но как, спрашивали мы, если нет связи?

«Не беспокойтесь, мы направим патрульных во все районы, — пообещали полицейские. — Они будут объявлять в громкоговоритель, чтобы всем сообщить».

Там я не увидел ни единого представителя городской власти. Она предала свой город, просто сбежала. 

Никто не приезжал и ничего не сообщал нам. Был полный информационный вакуум. Нас спасло лишь то, что мы с братом взяли старый радиоприемник, как-то приспособили его, нащупали украинское вещание, и целыми днями я только и слушал в надежде узнать что-то о возможности выехать из Мариуполя. Дни шли. Это были очень тяжелые дни. Было очень холодно — до -8-10 градусов ночью. С утра все выходили во двор, где разводили костры, пытаясь что-то приготовить. Воду носили из близлежащих колодцев.

В таком ожидании мы провели до 15 марта. В этот день где-то после обеда я услышал по радио, что первая колонна автомобилей смогла выехать из Мариуполя в Запорожье. Но, снова — никакой информации от городских властей не было. Потом некоторые представители заявили, что где-то разместили эту информацию на сайте. Но как к ней получить доступ людям, у которых нет связи?

«Мы уже понимали, что бомбят конкретно нас»

В тот день — 15 марта была уже сильная бомбежка — стали сбрасывать бомбы на парашютах на наш микрорайон. Был разрушен 9-этажный дом напротив прямо на моих глазах. Мы уже понимали, что бомбят конкретно нас. Хотя никаких военных в нашем районе не было, они там не дислоцировались никогда — если кто-то захочет сказать, что в Мариуполе вели войну только против военных… 

Утром мы с братом стояли на лоджии и пытались определить, в какой части города происходит бой. В один момент очень близко начали падать снаряды. Последний сильный взрыв произошел в доме напротив. Мы находились в доме по улице Шевченко 74, а дом, который обстреляли, — Шевченко 93. Все стекла затряслись, а когда дым рассеялся, мы увидели дом напротив полностью без окон. Сначала не было никакого пожара, но через полминуты на втором этаже упала какая-то тряпка, может занавеска, и балкон загорелся. Спустя некоторое время подъехали пожарные. Они вышли из машины, посмотрели и уехали. По какой причине не стали тушить пожар, не знаю. Но дом начал гореть. И за три дня сгорел дотла — четыре подъезда девятиэтажки. 

Мариуполь. Фото: телеграм-канал «АЗОВ — Маріуполь»

На следующий день — 16 марта — во двор прилетели мины, было несколько раненых. Мы с женой решили ехать. Брат отказался, поскольку обстрел был сильным и была вероятность все же неудачно выехать, и у него сын — молодой парень, он боялся, что на каком-то блокпосту его силой заберут и, возможно, мобилизуют. 

Мы сели в машину и подъехали к драмтеатру. Там уже практически никого не было. Среди людей, которые тоже пытались получить хоть какую-то информацию о выезде, я увидел своего знакомого. Он сказал, что колонна только что уехала. 

«Будем догонять», — решили мы.

Никакой информации мы не имели. Мы действительно догнали эту колонну, хотя эвакуационной ее было назвать сложно. Скорее это была самоорганизована колонна автомобилей, которые, как и мы, пытались выехать. Ни Красного креста, ни полиции… За городом появилась связь и мне пришло смс-сообщение от ГСЧС о том, что открыт «зеленый коридор», маршрут такой-то… Мы следовали по этому маршруту: Мелекино — Портовское — Мангуш и Бердянск. 

Было два российских блокпоста. Там образовывались тянучки. Проверили паспорта, багажник. Никаких разговоров со мной не вели. Поведение было корректное. По направлению в Запорожье мы уперлись во взорванный мост. Было уже достаточно поздно, ночь на дворе. Мы решили остановились в поле, чтобы дождаться утра. Было сложно — темно и холодно. К счастью, бензина у меня был хороший запас. Когда в городе бросили заправки, население как то само начало себя обслуживать — просто брать топливо. Мы с братом запаслись. 

На следующий день заехали в Запорожье, попали в приемник для беженцев с Мариуполя. У нас проверяли документы, автомобиль, чтобы может какое-то оружие не привезли что ли. Но в городе мы не задерживались, переночевали и поехали дальше — на западную Украину в Тернопольскую область.

Через день после нашего выезда получилось связаться с братом. Мне позвонил товарищ — удалось поймать связь. Я сказал ему, что наш выезд был благополучным, и попросил, чтобы он пошел к брату и передал информацию. Садись, говорю, с ним и сразу же выезжайте. Мой брат сумел выехать. 

Мама жены — осталась. У нас нет с ней связи, левый берег отрезан от города. Я еще раз заезжал к ней, когда мы еще были в Мариуполе, уговаривал поехать, но она не захотела. Сказала: «Мы умеем переживать войну». У нее в доме собралась группа ее ровесников, которые застали Вторую мировую. 

К счастью, мои дочки все это время были в безопасности. Старшая живет в Вене, младшая была в Киеве, но в первый же день мы позвонили, чтобы она уезжала. Она уехала к сестре. 

Я не вижу себя за границей, мой круг общения — здесь, интегрироваться в то общество я уже не сумею, к сожалению. Так что сейчас я не думаю о переезде за границу. Разве что в Украину полностью зайдет Россия и будет тут свои порядки устанавливать.

«Это месть за 2014 год — за то, что не сдались тогда»

Сколько еще людей осталось в городе, я не могу сказать. Каждый день кто-то пытается выезжать. Кто-то едет не на Запорожье, а в Новоазовск [под контролем России]. С левого берега дорога только туда, поскольку все мосты взорваны. Это тоже важный момент — создать такие условия, чтобы потом говорить: смотрите, куда уезжают люди из Мариуполя, спасаясь от войны. 

Пострадавшие от бомбежек в Мариуполе. Фото: телеграм-канал «АЗОВ — Маріуполь»

Почему Мариуполь так бомбят? Наверное, это месть за 2014 год — за то, что не сдались тогда. Теперь пытаются доказать, что город должен получить по заслугам. Ну и почему-то сложилось мнение, что нас защищает батальон националистов, нацистов, как они говорят, — и он подлежит уничтожению. Думаю, это решение — лично господина Путина, поскольку все никак не могли согласовать этот «зеленый коридор», — я слушал по радио.

За последние восемь лет (после начала войны на Донбассе) Мариуполь очень сильно преобразился, это был символ свободной Украины. Много инвестиций поступило в город. При всем негативном проявлении во время войны нужно отдать должное местной власти, которая заботилась о городе до этого. К сожалению, военные события перечеркнули мое отношение к Бойченко (мэр города Вадим Бойченко — Ґ ) и его команде. Я не думаю, что от него что-то зависело, но другие мэры даже маленьких городов как Ирпень, Буча, Ахтырка, оставались на месте, пытались помочь людям. А он просто сбежал. Но, как сказал Зеленский, с ним будем позже разбираться.

«Им нужно воткнуть свой триколор в землю, город им не нужен»

Какие планы? Думаю, война скорректирует нам планы. Главный план — победить в войне. К сожалению, я не в том возрасте, чтобы брать автомат в руки. Я другими способами проявляю свою гражданскую позицию — помогаю армии. Наши бойцы продолжают защищать город.

Мы потеряли там все. Все активы, недвижимость, много объектов. Все разрушено. Вот была бомбежка детской больницы и родильного дома — это неподалеку от моего офиса. Соответственно, его тоже уже нет.

Никогда та больница не была местом дислокации военных, а то, что говорят русские, — абсолютное вранье. Там были дети, роженицы. Во время той бомбардировки было три мощных взрыва, я видел, что это в той части города. Это была воздушная атака на больницу. 

Нет сильного переживания, что потерял нажитое, активы. Меня не болит, что мы остались, так сказать, лишь с комнатными тапочками. Меня болит за страну, за людей, за детей, за то, что случилось с Мариуполем. Надеюсь, это самое страшное, что произойдет с городами Украины.

Как-то я хотел подсчитать количество взрывов за день. Но не смог. Непрерывно что-то разрушалось. 

Я проезжал по городу и видел, как уничтожена его инфраструктура. Уничтожены магазины, объекты социальной сферы, торговые здания. Думал, ну может заводы не будут трогать. Нет, все разнесли, все равняется с землей. Им (русским — Ґ ) нужно воткнуть свой триколор в землю, город им не нужен. 

Они прикрываются тем, что якобы защищают русскоязычное население. Я — русскоязычный. У меня отец — выходец из России. Я — наполовину русский, но таким себя не считаю. За всю свою жизнь меня никто не притеснял за язык и не заставлял говорить на украинском. А я много ездил в разные регионы, в том числе на западную Украину. 

Я не люблю возвращаться туда, где что-то потерял. Раньше это касалось бизнеса. Сейчас и личной жизни. Есть боль, она немного пройдет… Снова приезжать, восстанавливать это в памяти я не хочу.