«Командиры понимают, что мы все равно придем». Монолог уполномоченной по защите прав военнослужащих Ольги Решетиловой о первых пяти месяцах работы
Ольга Кобылинская (Решетилова) — украинская правозащитница, журналистка и волонтер, соучредительница организации Медийная инициатива за права человека. В декабре прошлого года заняла должность Уполномоченного президента по защите прав военнослужащих и их семей, или военного омбудсмана. Сейчас Верховная Рада рассматривает законопроект, который должен установить, какой должна быть новая институция, какие полномочия будет иметь военный омбудсмен и по каким алгоритмам будет действовать его команда. Документ прошел только первое чтение, однако все это время уполномоченный принимает обращения военных и их родных, пытается как точечно работать с их проблемами, так и разрабатывать и предлагать более системные решения.
О том, как это происходит, и как реагирует армейская система, Ольга Решетилова рассказала в рамках правозащитной программы «Rights now!» кинофестиваля Docudays UA.
«Ґрати» публикуют основные тезисы этого разговора в монологе.
«В Украине есть осознание, что права человека неотъемлемы от военнослужащих»
Формула выглядит так: «права человека» плюс «уважение к достоинству» равно «национальная безопасность». Ясно, что военная служба ограничивает определенные права и свободы, и это естественно, автоматически. И мы не можем от этого избавиться, потому что армия — это очень иерархическая структура, где от дисциплины и выполнения приказа зависит все: и жизнь военнослужащего, и жизнь гражданских, и, собственно, успех на поле боя. Но вместе с тем, при этих ограничениях должны быть и инструменты защиты своих прав. И над этим мы работаем.
Можно размышлять, насколько поздно Украина начала над этим работать. Но кто знает, что было бы, если бы мы создали военного омбудсмана еще тогда, когда мы начали за него адвокатировать — это 2017, 2018 год, во что бы он превратился до сих пор, потому что определенные политические пертурбации пережила страна.
Но в любом случае «плюс» — в том, что в Украине есть осознание, что права человека — неотъемлемые от военнослужащих. «Минус» в том, что это чрезвычайно сложный пласт работы, который нельзя одним приказом решить.
Работать сложно, потому что у каждого есть свое субъективное представление относительно прав и свобод, справедливости. Ну, это как и в обществе. Тем более при низкой правовой культуре, которая, к сожалению, присутствует для большей части украинского общества.
И эта трансформация человека очень заметна в учебных центрах, где сейчас большинство людей — это те, которые недобровольно пришли. И очень интересная происходит с людьми трансформация, когда они в начале вообще отрицают новую реальность, в которую попадают, а уже через несколько недель они начинают осуждать тех, кого называют уклонистами. Хотя сами, возможно, несколько лет бегали от мобилизации. Явление, когда «точка сидения определяет точку зрения», существует. Даже среди рядового состава.
Что касается командиров, то это тоже очень сложно. У нас самый первый, кто отвечает за права человека в армии, это — непосредственный командир каждого военнослужащего. И собственно, соблюдать баланс между обеспечением прав и выполнением задачи — это очень сложно, и найти командиров с такими качествами, которые позволяют им постичь глубину этой задачи, которые могут ее выполнить — соблюсти этот баланс — очень трудно. Плюс сейчас на командиров у нас возложено такое количество задач, что выполнить все — это надо быть сверхчеловеком.
Таких у нас — единицы, с кем можно об этом говорить, но мы постепенно воспитываем это понимание, что обязанность командира — соблюдать права военнослужащих, защищать права военнослужащих.
«До 2022-го я адвокатировала за создание института военного омбудсмена как парламентской институции»
Бывали случаи, когда командир мне говорил: я здесь 23 года в армии, а вы кто? Но в целом, возможно, потому, что в названии моей должности есть словосочетание «президент Украины», у них нет вариантов. Все-таки, верховный главнокомандующий — и я работаю от его имени. Именно поэтому я изменила свое мнение. Потому что до 2022-го я адвокатировала за создание института военного омбудсмана как парламентской институции, как парламентского надзора. Сейчас я поняла, что это не работает.
Модератор мероприятия, журналистка Диана Буцко и уполномоченная по защите прав военнослужащих и членов их семей Ольга Решетилова. Фото: Стас Карташов, Docudays UA
Пять месяцев моей работы доказали, что вертикаль армейская — это та структура, которая не воспримет внешний надзор таким образом. То есть он должен быть, и у нас есть Уполномоченный Верховной Рады, осуществляющий общий мониторинг, и он должен указывать органам исполнительной власти, органам военного управления на проблемы. Но если мы хотим точечно решить конкретную проблему, то это должна быть управленческая вертикаль верховного главнокомандующего. Не министерства обороны, не министерства внутренних дел, а субъект сектора безопасности и обороны, который над этим процессом.
Поэтому даже если я вижу в их глазах скепсис, или такие фразочки звучат, все равно они прислушиваются. Они не могут не отреагировать, они не могут не пустить меня куда-то. Поэтому пока это работает, и даже если у меня случаются конфликтные ситуации с некоторыми командирами, все равно это другой уровень дискуссии, не «иди вари борщ».
И мне кажется, что в целом восприятие другое, потому что большая часть войска сегодня — это вчерашние гражданские, и совсем иначе воспринимаются гражданские в армии, и это — один из совсем немногих плюсов, которые нам принесла война. Так же и женщины совсем иначе воспринимаются, чем еще пять лет назад.
Женщины в основном обращаются с теми же проблемами, что и мужчины
Женщины обращаются так же часто, как и мужчины, и как правило, с теми же проблемами. Буквально на днях обращалась военнослужащая одной из бригад, что ее собратья находятся длительное время на позициях. О конфликтных ситуациях в подразделениях в связи со сменой командира [также были обращения].
У меня — немного обращений сейчас, касающихся гендерно обусловленного насилия или несоблюдения гендерного баланса. Их на самом деле очень немного. Это не значит, что таких случаев нет. Возможно, не до всего дошли руки. И не все люди обращаются. Возможно, есть определенный страх у женщин обращаться, потому что они прилагают значительные усилия, чтобы добиться карьерного роста в армии. Я понимаю, что женщины часто не хотят обращаться, потому что понимают, что это может создать им проблемы потом.
Из тех обращений, с которыми я имела дело, было одно из учебного центра, куда приехали военнослужащие учиться уже на специальность. И среди группы военнослужащих, которые были все из разных частей, незнакомые между собой, была одна женщина.
Когда есть несколько женщин, хотя бы двое, им легче. Хотя бы там совместно организовать быт. Когда женщина одна, то ей очень сложно.
Там не были организованы абсолютно условия для женщины: прозрачный душ — эта кабина с летним душем. Плюс когда она пошла в баню в этом центре, начальник бани начал к ней домогаться. И мы разбирались, привлекли к ответственности, и еще обязали командира просматривать список, кто едет к ним учиться, и в случае наличия там женщин создавать для них условия.
Это не означает, что для женщин должны быть какие-то особые условия. Потому что многие командиры на это так реагируют, мол, у нас же равенство. Но все-таки, если большинство — мужчины, но есть одна или две женщины, то надо понимать, что это может создать определенный дискомфорт. И там, где можно улучшить условия, их нужно улучшать.
«Звонишь, убеждаешь, объясняешь, приезжаешь»
При этом мне бы не хотелось составить впечатление, что военный омбудсман будущий — потому что еще нет официально такого органа органа — это карательный орган. Это не так. Мы выстраиваем работу фактически на коммуникации, когда звонишь, убеждаешь, объясняешь, приезжаешь. И хочу сказать, что уже есть результат. Командиры понимают, что мы все равно придем.
«Наша война — за людей». Верховная Рада приняла за основу законопроект о военном омбудсмане
Яркий пример — сейчас мы много над этим работаем — это вопрос длительности пребывания на позициях. К сожалению, у нас есть люди, которые находятся на позициях с октября, с ноября, абсолютно изолированы: им сбрасывают с дронов еду, воду, лекарства. И это — огромная проблема. Она не решается каким-то приказом, потому что здесь есть вопрос безопасности, как вывести этих людей, нужны целые спецоперации, потому что все — пристреляно или накрывается [вражескими] fpv-дронами. Другой вопрос — что этих людей не на кого менять.
И раньше, когда мы только начали работать, было ощущение, что для командиров это — норма. Подумаешь, у них там бессрочная БР-ка . И по каждому случаю ты начинаешь просто выносить мозг, выедать: «А что вы планируете? А когда будет возможность? А была плохая погода, а вы ничего не сделали». Потому что когда плохая погода — это возможность, условия, когда можно вывести [бойцов].
И они в какой-то момент просто устают меня слушать. Некоторые. А некоторые с пониманием к этому относятся.
Потому что надо изменить эту норму. Потому что у них настолько за эти годы очень жестокой войны атрофировалось ощущение нормы, как у человека, который очень посторонний к боевым действиям, что им надо напоминать об этой норме и возвращать ее. Именно поэтому и должна быть такая институция [как офис военного омбудсмана], в том числе — из гражданских людей, которые им говорят: это не нормально, так нельзя делать. Мое видение — такое. Этот институт должен именно так работать.
Военные Отдельного батальона Волки Да Винчи в Донецкой области. Фото иллюстративное, автор: Стас Юрченко, Ґрати
Есть ситуации, когда военные на позициях, когда нет [с ними] связи. И для родных это очень сложная история, когда они не знают [что происходит]. Они перестают верить командирам. Командиры говорят: да с ними все нормально, они на позиции, они выполняют задания. Но когда это длится месяц-два, и ты не слышишь голоса родного, ты просто перестаешь верить, что он жив.
Сейчас мы пытаемся наладить такую практику. У военных же есть определенное время, когда они выходят по радиосвязи, сообщают обстановку. И я прошу: запишите голос военнослужащего, которого родные не слышали давно, по радиосвязи голосовое просто запишите, чтобы он передал привет. И он такой: передаю привет маме, папе, у меня все хорошо. И реально мамы, жены плачут, благодарят. Потому что для них эта связь — это очень важно. И для самих военнослужащих. Когда они знают, что они своим могут сказать, что с ними все в порядке, это работает.
«Безнаказанность командира за применение насилия влечет за собой развитие культуры насилия в подразделении»
Линейный вопрос — что бьют алкозависимых, например — он влечет за собой целый ряд очень сложных вопросов. Первый вопрос — это проблема людей с зависимостями в армии, и что эта проблема этого конкретного человека и его семьи становится проблемой всего подразделения. Этих людей становится все больше и больше.
Согласно 402-му приказу, зависимости не является основанием для отсрочки от мобилизации. То есть все эти люди сейчас массово попадают в армию. Алко- и наркозависимость, лудомания в армии сейчас очень распространены. Некоторые люди, которые никогда не видели таких денег, которые сейчас зарабатывают, не знают, что с ними делать, и тратят либо на алкоголь или наркотики, либо на азартные игры. И это просто комплексная проблема. И один из моих планов — разработать государственную программу по борьбе с зависимостями в армии. Начнем, пожалуй, с игровой зависимости, и дальше будем с этим работать.
Другой вопрос — это, опять же, вопрос нормы. Бьют человека. При том, что у командира есть другие законные методы, как поступить с этим человеком, с привлечением Военной службы правопорядка, с теми же взысканиями.
Начинается с того: а что такого, я аватара побил. А потом за невыполнение или некачественное выполнение приказа — а что, он же тоже провинился. А потом: просто не нравится, он там подал рапорт на перевод.
Безнаказанность командира за применение насилия — а это есть правонарушение, это преступление — влечет за собой развитие культуры насилия в подразделении. И если командир это себе позволяет, значит, и заместители командира позволяют, значит, между собой можно так себя вести. Это нивелирует все ценности в подразделении.
Все наблюдают, что происходит с аватаром, а потом это может произойти с любым. Я это наблюдала неоднократно. Человек пишет рапорт, что не может выполнить приказ, потому что ему не обеспечено вот то, вот то и вот то. Командир батальона или командир взвода отправляет свою группу, которая этого человека бьет. Вот у нас есть расследование, и я надеюсь, вскоре будет объявлено подозрение такому командиру батальона.
Или один из первых кейсов, которые у меня были, как только меня назначили на должность. Одно из подразделений, сформированных из условно досрочно освобожденных людей. Эти подразделения, кстати, одни из самых эффективных, потому что там дисциплина, там совсем другая мотивация, но там и огромные потери. И там есть огромная проблема с морально-психологическим обеспечением и соблюдением прав человека.
Так вот, в одном из таких подразделений комбат всех выстроил и перед строем пытал одного из военнослужащих электрошокером. За какую-то провинность: кажется, тот употреблял наркотики. Просто представьте. Это мне сбросили видео: человек лежит на земле в спальном мешке, а комбат просто его электрошокером пытает, человек кричит.
И когда мы стали в этом всем разбираться, оказалось, что такое в этом подразделении — норма. Что комбат может подойти и ни с того ни с сего ударить человека. То есть дошло до крайней степени садизма. А начиналось с того, что просто все промолчали. И это — командир батальона, а в бригаде все знали, что там происходит.
То есть вопрос этих нарушений, если мы закрываем глаза и делаем вид, что норма — бить аватаров или как они их называют, людей с зависимостями, то эта «норма» разрастется на другие случаи и деморализует армию совсем.
Поэтому нет, этого нельзя позволять. Бить нельзя никого. Для этого есть законные методы, и их нужно использовать. Этим мы отличаемся от армии врага.
Если есть серьезная ситуация, и есть угроза применения насилия или уже совершено насильственное преступление, сразу включается Военная служба правопорядка. Кстати, я очень довольна их работой в последнее время, это реально — уровень. Они помогают, защищают, защищают. Плюс мы обращаемся к высшему командованию, что этому военнослужащему что-то угрожает. И они способствуют, могут отправить его в другое подразделение или обезопасить каким-то другим образом.
Самые распространенные обращения — относительно переводов и ненаправления на ВВК
Я много говорила сейчас о насильственных преступлениях, но надо понимать, что это — отдельные случаи, с которыми нужно работать. Это — не массовая история, что вот в армии массово издеваются над военнослужащими. С этим в целом ситуация более-менее нормальная.
Но есть небольшие истории, которые формируют это ощущение несправедливости в армии. И это, например, вопрос переводов. Это — такая глобальная проблема, потому что вроде государство разрешило перевод в другие подразделения через «Армия+», и люди вроде знают, что у них есть такой инструмент и такое право, а фактически получается, что они могут перевестись только с разрешения командира. А у командира нет людей.
Ольга Решетилова на выступлении «Защита прав военных» в рамках фестиваля Docudays UA. Фото: Стас Карташов, Docudays UA
Буквально вчера (6 июня) мы работали с жалобой военнослужащего. Он — младший сержант, оператор БПЛА в одной из десантно-штурмовых бригад. И он за неделю пять или шесть обращений нам бросил, что у него есть распоряжение Генерального штаба о переводе, а командир не выполняет, еще и оспаривает это решение.
Я обращаюсь к командованию десантно-штурмовых войск: в чем проблема? И мне говорят, что этот младший сержант очень важную задачу выполняет, и чуть ли не фронт посыплется, если мы переведем этого младшего сержанта. Говорю: ничего себе у нас младшие сержанты, может, мы его к награде представим? — Да, представим.
Ну, думаю, с командованием ничего не получилось, звоню комбригу. Он говорит: слушайте, меня задолбали эти распиаренные подразделения, мы обучаем операторов БПЛА, они у нас приобретают опыт, развиваются, но у нас сложная работа, нам надо прикрывать пехоту, штурмовиков, это может быть 10-12 вылетов за ночь, это очень трудно на самом деле, и вот мне пришло 12 согласований на перевод, а это все, что у меня есть, и если я их отпущу сейчас, то у меня останется вся пехота неприкрытой.
Я снова звоню этому младшему сержанту, говорю: такая ситуация, вы очень нужны в подразделении. Он говорит: да мне это уже миллион раз говорили, и их медальки мне не надо, я устал, я в конфликте с этими людьми, они мне не дают развиваться, я демотивирован, я не хочу, переведите меня. Я снова звоню комбригу: слушайте, у человека — проблема, он видит иначе, как его можно применять, а вы с ним, вообще, хоть раз говорили, если он такой ценный — то поговорите с ним. Командир — адекватный, говорит: окей. И буквально через час получаю сообщение от этого младшего сержанта: большое вам спасибо, поговорили с командиром, он меня переведет на другую должность, все будет хорошо.
Иногда это так и происходит. С людьми надо говорить. Иногда приходится их складывать, как пазлики, между собой, чтобы они проговорили все, и тогда проблемы решаются, и ощущение несправедливости уменьшается.
Самые распространенные обращения сейчас — это вопрос переводов. Второе — это вопрос здоровья, ненаправление на ВВК (военно-врачебная комиссия). Оно все упирается часто в одно — в нехватку людей. И люди, которые уже третий год или гораздо больше на войне, они точно не здоровы. Мы прекрасно понимаем, что здоровье они теряют каждый день, но направить их на лечение тоже целая проблема для командира. Он говорит: вы же понимаете, что он идет на ВВК не для того, чтобы вернуться ко мне в блиндаж.
Это целый пласт проблем, который упирается в одно: нас мало, нас очень не хватает, а врага значительно больше.
«Были люди, которых уже возили в 6-7 учебных центров, а учебные центры их не принимают»
Я посещала Дарницкий ТЦК и СП (в июне в соцсетях распространяли видео, где в Киеве мобилизованные устроили бунт на сборном пункте в Дарницком районе Киева, и Киевский городской ТЦК и СП подтвердил, что были беспорядки, но отметил, что конфликт удалось деэскалировать) в феврале этого года. Я тогда написала, что среди тех военнослужащих, которых я там встретила, [многие] пришли туда добровольно. Там не все прекрасно, и с первого визита это стало очевидно: там одна казарма была в состоянии ремонта, а другая не ремонтировалась с 1968-го. Там санузлы были в таком ужасном состоянии, что это просто невозможно передать, там не отремонтированное укрытие. Но на тот момент там ситуация была еще более-менее, потому что там не было одновременно много людей, их быстро развозили по учебным центрам. То есть максимум там люди находились три дня. Но тогда я действительно встретила много людей, которые добровольно пришли.
Я уже после того дважды там была. После этого мы проговорили с заместителем руководителя Офиса президента и главой Киевской военной администрации о ремонте, но там очень сильно затянули с документами, потому что эту казарму областную надо было передать на баланс [города]. Наконец 21 миллион выделили на ремонт, и я надеюсь, что он вскоре начнется.
Следующие визиты были сложнее, потому что контингент начал очень сильно меняться. Были люди, которых уже возили в 6-7 учебных центров, а учебные центры их не принимают. Мы взяли списки людей, которые там находятся длительное время. Их оттуда забрали. Но это общая проблема.
Такие сборные пункты расположены по всей Украине. Мы сейчас собрали информацию об их состоянии, мне главы ОВА сбросили смету, сколько нужно средств на их ремонт.
Во-вторых, нам нужны изменения в 402-й приказ однозначно. Это — документ, который содержит перечень болезней, которые определяют пригодность к службе. И там туберкулез, гепатит C, ВИЧ. И ВВК оценивает каждый отдельный пункт, а не совокупность.
В конце концов мы пришли к тому, что переписываем 402-й приказ. Решаем вопрос с обеспечением на этих сборных пунктах. Выделили средства, как минимум, на Дарницу и сейчас ищем по Украине средства.
Сначала, тогда в феврале, у меня была идея посадить в ТЦК на сборных пунктах психологов, юристов. Сейчас я понимаю, что это уже не будет работать. Мы пропустили уже тот момент, когда это было бы действенным.
Но должна быть создана рабочая группа, комиссия по выявлению проблем. И в том числе на Дарнице они будут работать. Ну, это то, что можем сейчас сделать.
«Норма — это постоянно мобилизованное общество»
Сроки службы — очень тяжелый вопрос. Я, среди прочего, также являюсь женой военнослужащего, и я бы хотела, чтобы когда-то это все закончилось и для нашей семьи тоже. Это — мое личное видение, а видение государства — что мы сегодня не можем этого себе позволить. Просто не можем. Не потому, что не хотим, не понимаем истощенность военнослужащих, которые служат уже много лет. Не потому, что не понимаем боль их семей. А потому, что врага — во много раз больше. Интенсивность боев не уменьшается.
И да, эта война надолго.
Да, служить придется всем, в том числе, я думаю, женщинам. Это не позиция там президента, не подумайте. Но это мое видение. Думаю, мы к этому будем идти. Сейчас многие посмеиваются, что на четвертый год [широкомасштабной] войны начали работать над национальным сопротивлением. Но этот вопрос — стратегический. Национальное сопротивление будет нам нужно еще не один год.
И моя позиция — в том, что готовиться должны все: мужчины, женщины, подростки.
Даже если сейчас наступит какое-то условное перемирие. Возможно, даже длительное. Враг никуда не исчезает. И он будет возвращаться. И мы это прекрасно знаем, потому что мы — не первый век в этой войне.
Акция на Майдане Независимости в День защитников и защитниц, 1 октября 2024 года. Фото: Стас Юрченко, Ґрати
Нам нужно изменить ментально себя. Мы должны жить в таком мобилизованном состоянии постоянно, это должно стать нашим образом жизни. Мы должны быть все готовы в любой момент мобилизоваться, все готовы сопротивляться. Все должны помнить о мерах безопасности, об информационной гигиене, об информационной безопасности. Вот это должно стать нормой.
Норма — это постоянно мобилизованное общество. Если мы научимся так жить, оно не будет нам сложно. Мы будем постоянно к этому готовы и готовить к этому своих детей. Но нам легко об этом говорить здесь, в Киеве, а тем, кто с октября — на позициях, не так прикольно об этом говорить.
Государство предлагает различные опции: мобилизация — добровольная, насильственная; служба по контракту; максимально сейчас работают над привлечением легионеров-иностранцев. Максимально стараемся наполнить армию людьми.
Ясно, что ошибки делаются на этом пути, потому что никто не знает, как это правильно делать. Можно много критиковать государство, и порой — это справедливо, но реально те, кто критикует, а мы со многими общественными организациями об этом общались, никто не может конкретный план предложить, как из этого выйти. Потому что никто не знает, как это правильно сделать.
Ответственность государства — это понятная история. И я как представитель государства эти пять месяцев готова брать на себя ответственность и признавать. Но есть еще вопрос ответственности общества. И надо признать, что большая часть общества просто самоустранилась от защиты своего государства. И речь идет не только об уклонистах — «партия уклонистов», как Казарин писал, — а это еще и бизнес, который готов был отдать все, что есть, в марте-апреле 2022 года, а теперь, когда к ним обращаются за теми же донатами или в поддержку ветеранов, и они такие: ой, мы платим военный сбор, отстаньте от нас. Это — органы местного самоуправления. Потому что это же выборные должности, и люди думают о выборах и не выполняют свою функцию по мобилизации, например. Они самоустранились.
Сейчас, например, начинаем работать над усилением статуса семьи военнослужащего в обществе. Потому что сейчас выглядит так, что эта семья — это какие-то неудачники, которые не смогли откупиться от мобилизации своего мужа, сына и так далее. Вместо того, чтобы это была привилегированная семья. У нас просто абсолютно искривленная система координат. И нам нужно с этим работать с обществом тоже.
И когда общество к нам приходит и требует четкие сроки службы, то ему стоит дать себе ответ на вопрос: а что мы сделали, чтобы освободить тех людей, которые столько лет на пределе своих возможностей, не видя свои семьи, детей и так далее, воюют за нас? Я даже [во время неформального обсуждения в ОП] предлагала такой проект, но, опять-таки, не изучено, как он будет воспринят обществом: ты хочешь, например, чтобы условный Олег Сенцов вернулся и снимал фильмы, и ты идешь и говоришь: я иду, я могу выучиться и хочу поменять конкретно Олега Сенцова. Или я хочу, чтобы мой брат увидел, как растет его дочь, он ее не видел уже три года, — и я иду и меняю своего конкретного брата. Или соседа. Общество к этому готово? Я не уверена. И поэтому мою идею не поддержали.
Государство ищет опции, как хотя бы постепенно людям демобилизоваться, но усилий просто государства, просто чиновников здесь не достаточно. К сожалению.
Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
