«Мы в этом вместе, пока последний политзаключенный не выйдет на свободу». Как росла в оккупации «Крымская солидарность» и что будет после ее исчезновения
Крымские татары молятся за освобождение заключённых. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати
21 июля 2026 года крымскотатарское общественное движение «Крымская солидарность» объявило о прекращении своего существования. Это произошло через месяц после того, как Минюст РФ включил его в свой реестр «иностранных агентов» — созданный российскими властями специальный список людей, организаций и медиа, которых они считают находящимися под иностранным влиянием и на которых накладывают дополнительные ограничения и обязанности. А в случае нарушения этих требований могут привлечь к административной и/или уголовной ответственности именно из-за статуса «иноагента».
Лишение голоса «Крымской солидарности» — без сомнения, огромная потеря для правозащитного движения. Однако она еще более существенна для украинских граждан в Крыму и на оккупированных и прифронтовых территориях, находящихся в зоне риска российского захвата.
«Ґрати» рассказывают о становлении «Крымской солидарности», деятельности движения в оккупированном Крыму на протяжении десяти лет и последствиях ее прекращения.
«Где единство, там сила»
После начала оккупации Крыма в марте 2014 года российская репрессивная машина заработала быстро и уверенно. Политические взгляды, национальность и религиозная принадлежность — три основных фактора, по которым Центр «Э» и ФСБ определяли, представляет ли человек опасность для новосозданного режима. Крымские татары — в особенности правоверные — выделялись по всем трем.
У них был большой опыт организованного ненасильственного сопротивления еще со времен борьбы за возвращение на полуостров после депортации 1944 года. Для российских властей крымские татары были особенно неудобны: сплоченное сообщество с собственными представительными структурами, которое открыто не принимало оккупацию. Весной 2014 года в местах компактного проживания крымские татары создавали молодежные отряды, патрулировавшие села и пытавшиеся предотвратить провокации со стороны пророссийских сил. 26 февраля тысячи людей вышли к крымскому парламенту, протестуя против отделения полуострова от Украины, а 3 мая тысячи отправились к административной границе встречать Мустафу Джемилева, которому Россия запретила въезд в Крым.
Для оккупантов это было не просто нелояльное, но и организованное сообщество, способное быстро мобилизовать людей и оказывать коллективное сопротивление. Реакция власти разворачивалась в двух направлениях. Первое — поддержка отрядов так называемой «Самообороны Крыма», вооруженных полувоенных формирований, которые возникли в Крыму в конце февраля 2014 года и причастны к насильственным исчезновениям, избиениям и пыткам проукраинских и крымскотатарских активистов. Одно из таких громких дел — гибель Решата Аметова.
Второе — запуск репрессивного механизма с использованием правоохранительных органов и судебной системы. В 2014 году это были преимущественно штрафы, административные аресты и запреты мирных акций: только после событий 3 мая как минимум 140 крымских татар оштрафовали за участие в протестах. Дела по «экстремистским» и «террористическим» статьям тогда еще были единичными, и фигурировали в них преимущественно украинцы — например, дело «крымских террористов» Олега Сенцова, Александра Кольченко, Геннадия Афанасьева и Алексея Чирния. Начиная с 2015 года, такие дела силовые структуры штамповали пачками, а прокуратура и суды без оговорок давали им зеленый свет.
Вчерашним перебежчикам из СБУ и МВД нужно было выслужиться, чтобы выжить, а новоприбывшим российским силовикам — продемонстрировать, что их не зря отправили на полуостров. Первые аресты по «террористической» статье 205.5 ФСБ провела в январе 2015 года под Севастополем, затем в феврале — в Ялте, далее еще несколько — в апреле, снова под Ялтой и Севастополем, и в мае — в Бахчисарае. С годами она стала конвейерной статьей российских репрессий в Крыму. Ее удобство заключалось в том, что обвинению не нужно было доказывать подготовку или совершение теракта — только участие в деятельности организации, которую Россия назвала террористической. При этом доказательная база по делам преимущественно состояла из скрытых аудиозаписей частных разговоров обвиняемых, показаний засекреченных свидетелей ФСБ и запрещенной литературы, которую во время обысков подозреваемым подбрасывали сами силовики. Речь идет прежде всего об обвинениях в причастности к исламской политической партии Хизб ут-Тахрир, которая запрещена в РФ, но свободно действует в Украине и большинстве стран мира.
На данный момент по этим делам осудили более ста двадцати крымских мусульман. И если в 2015 году за участие в деятельности «террористической» организации грозило 5–10 лет, то с июля 2016 года — уже 10–20. Ужесточение наказания стало частью так называемого «пакета Яровой» — широкой антитеррористической реформы российского законодательства. Для дел Хизб ут-Тахрир это означало, что и без того политически мотивированные преследования стали грозить людям более чем десятилетием заключения. Впоследствии к таким делам автоматически начали добавлять статью о «насильственном захвате власти», что еще больше увеличивало сроки.
Крымские татары постепенно начали осознавать, что теперь это и есть новая реальность и, чтобы выжить, нужно сплачиваться. Этот урок усвоили еще предыдущие поколения в депортации.
9 апреля 2016 года в Севастополе семьи политзаключенных впервые собрались вместе, чтобы обсудить общие проблемы и найти способы помочь друг другу. Встречу организовали две правозащитные инициативы, которые в то время активно работали в Крыму — «Крымская контактная группа по правам человека» и «Крымская полевая миссия по правам человека» . На ней, в частности, были родственники и защитники обвиняемых по делам Хизб ут-Тахрир. Среди адвокатов, в частности, был Эмиль Курбединов, который представлял фигурантов первого севастопольского дела Хизб ут-Тахрир и позже назвал этот день началом «площадки для совместных действий семей арестованных в Крыму мусульман». Идея встречи была простой — дать семьям понять, что они не остались один на один с бедой, что здесь можно обменяться опытом, поддержать друг друга, рассказать о своих проблемах и вместе искать решения.
Крымские татары читают дуа — молитву за судьбу политзаключённых. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати
Через месяц, в мае, родственники политзаключённых объявили о создании «Крымской солидарности» — объединения, которое впоследствии вышло за рамки дел Хизб ут-Тахрир, охватив семьи других политзаключённых, похищенных и пропавших без вести.
«Только в единстве, солидарности, внимании ко всем нашим общим проблемам, заботе друг о друге, взаимопомощи, сохранении и соблюдении религии, культуры мы сможем выстоять перед преступлениями, совершаемыми против крымскотатарского народа», — говорил в декабре 2016 года Дилявер Меметов, на тот момент один из координаторов «Крымской солидарности» и сын политзаключённого Ремзи Меметова.
«Крымская солидарность» возникла из этой идеи общности и оставалась ей верна на протяжении 10 лет. «Где единство, там сила», — неизменный лозунг организации. Хотя большинство ее участников были крымскими татарами и мусульманами, движение не было ни религиозным, ни политическим: людей объединяли общий опыт преследований и взаимопомощь. Оно было открыто для семей всех политзаключенных Крыма — независимо от национальности или вероисповедания.
Довольно быстро и закономерно определились основные направления работы движения: каждый, кто хотел помочь людям, оказавшимся под давлением репрессивной системы, мог присоединиться в соответствии со своими возможностями — юридически, финансово, информационно или просто быть рядом с семьями политзаключённых. В «Крымской солидарности» были разные способы участия, и для этого необязательно было быть адвокатом или активистом.
«Для нашей семьи “Крымская солидарность” — очень важная часть жизни. Все свое свободное время мой муж посвящал семьям политзаключённых, и я была рядом с ним, помогала, чем могла. А после его задержания, как бы банально это ни звучало, “Крымская солидарность” стала для меня семьей, — рассказывает Гульзар, жена Владлена Абдулкадирова. Ее муж был активистом движения до марта 2019 года, когда ФСБ арестовала его по обвинениям в причастности к террористической организации. Младшей из трех дочерей супругов тогда было всего 17 дней. — И хотя мы с мужем раньше помогали другим семьям, когда я сама оказалась в подобной ситуации, полностью поняла, насколько важно иметь такую поддержку. Мне помогали во всем: морально поддерживали, искали адвоката, привозили продукты, памперсы для ребенка на первое время. Это давало силы держаться. Честно, я даже сейчас вспоминаю об этом с щемящим чувством, хотя с тех пор прошло уже семь лет».
С годами вокруг организации сформировался профессиональный круг адвокатов и юристов, которые выезжали на обыски и защищали людей в многочисленных сфабрикованных уголовных и административных делах. Кто-то подключался к отдельным делам, кто-то постепенно специализировался на защите крымчан в политически мотивированных делах, а некоторые уже в процессе работы становились адвокатами. По мере того как российские силовики открывали новые дела, рос и круг людей, готовых профессионально защищать преследуемых. Впоследствии «Крымская солидарность» создала Школу гражданской защиты, где обучала, как вести себя во время обысков, задержаний и судебных процессов, документировать преследования и помогать адвокатам и правозащитникам.
Активисты и гражданские журналисты организации с годами стали самым громким голосом Крыма, а после начала полномасштабного вторжения РФ — главным источником достоверной информации с полуострова. Прямые включения с мест обысков, текстовые трансляции судебных заседаний в Крыму и Ростове-на-Дону, фотовыставки и документальные фильмы, международная адвокация и выступления на международных площадках типа ПАСЕ, ООН и ОБСЕ — «Крымская солидарность» стала одним из важных факторов, благодаря которым мир продолжает видеть российскую оккупацию полуострова как незаконную реальность, а не как что-то устоявшееся и должное.
Десятки активистов взяли на себя кропотливую системную работу по бытовой поддержке политзаключённых и их семей: по всем правилам оформляли и выстаивали изнурительные очереди, чтобы передать посылки в СИЗО и колонии, возили жен и родителей обвиняемых на судебные заседания, помогали семьям с медицинскими вопросами, ремонтом и другими домашними делами.
В первые месяцы существования «Крымской солидарности» отдельным направлением работы стала поддержка детей политзаключённых. Педагоги, воспитатели и волонтёры помогали им с учебой, организовывали досуг, праздники и поездки на отдых. Старались сделать так, чтобы дети не оставались один на один с последствиями обысков и арестов родителей и не чувствовали себя «другими».
Дилявер Меметов играет с детьми Зеври Абсеитова и Рустема Абильтарова. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати
Для Халиде Бекировой, жены политзаключённого и журналиста «Крымской солидарности» Ремзи Бекирова, эта работа была особенно близкой. Преподавательница математики, она присоединилась к инициативе еще до задержания мужа, а после его ареста в марте 2019-го продолжила эту работу — тогда к детям, о которых она заботилась, добавились и трое их детей с Ремзи.
«Я очень люблю детей — как и Ремзи — и хотела хоть как-то быть им полезной: поддерживать, вдохновлять, дарить немного радости тем, кто остался без отца. Это сообщество помогало детям не чувствовать себя изгоями, детьми преступников, террористов или кем-то подобным. Напротив, оно показывало им, что они — дети героев. Мы всегда говорили: “Мы вместе встретим ваших родителей”. Сама атмосфера очень хорошо на них влияла, я наконец видела радость и вдохновение в их глазах», — рассказывает Халиде.
«Крымская солидарность» не делила людей по национальности, языку или вере. В то же время движение прямо заявляло о защите интересов крымскотатарского народа, ведь именно он стал одной из главных мишеней российских репрессий. Поэтому помощь политзаключённым, их семьям и защита права на свободу вероисповедания и самоорганизацию были одновременно и способом защиты крымскотатарского сообщества. Те же самые адвокаты представляли и крымскотатарских «террористов», и украинских «шпионов» и «диверсантов», и даже российских «экстремистов». Когда в ноябре 2018 года Россия обстреляла три украинских военных судна и захватила в плен 24 украинца, то именно крымские татары пришли им на помощь первыми. Узнали, где содержатся моряки, собрали передачи в СИЗО, а впоследствии и представляли часть из них во время следствия.
Превратить солидарность в риск
Давить на активистов «Крымской солидарности» силовики начали с самого начала существования движения. Сначала их воспринимали скорее как мелкую помеху: приходят на обыски и суды, сидят на заседаниях, что-то снимают на телефоны, публикуют в интернете — надоедают, но серьёзной угрозы не представляют. Наиболее активных пытались запугать административными делами, задержаниями и штрафами, выносили предупреждения об ответственности за участие в массовых акциях, запрещали фото- и видеосъемку судов, не пускали людей в залы заседаний.
Активисты «Крымской солидарности», со своей стороны, тоже не облегчали работу силовикам: место очередной встречи движения сообщали участникам накануне, потому что несколько раз запланированные собрания срывались после того, как правоохранители давили на владельцев помещений. А в январе 2018-го на ежемесячное заседание в Судаке приехали около 60–70 представителей российских силовых структур — якобы из-за анонимного звонка о «собрании с оружием». Вооружённый и полностью экипированный ОМОН оставался снаружи, тогда как внутрь зашли сотрудники Центра «Э» и полиция. Они снимали участников на камеры и переписывали паспортные данные всех присутствующих. Встреча фактически оказалась под их контролем.
Но агрессивное давление давало противоположный результат: чем больше было таких случаев, тем больше внимания привлекало движение — и тем больше людей были готовы приезжать на обыски, суды и помогать семьям политзаключённых.
Полиция переписывает личные данные участников заседания «Крымской солидарности». Январь 2018 года. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати
«У людей в Крыму была площадка, куда в критический момент можно было прийти и выплакаться, сказать: “Сегодня арестовали моего близкого человека. Помогите мне: что делать, куда идти, как передать ей первую передачу?” Я просто пересказываю фразы людей, которые приходили в первые дни после обыска: “Где мне искать близкого человека?” “Как позвонить на горячую линию?” У людей был этот форпост, на который они могли опереться в критический момент», — рассказывает правозащитница Лутфие Зудиева.
В конце концов, в марте 2019 года ФСБ совместно с Росгвардией и полицией провела самую масштабную серию обысков с начала оккупации полуострова и задержала 25 крымских татар по обвинениям в терроризме. Большинство из них — известные журналисты и активисты «Крымской солидарности». Это была первая серьёзная попытка силовиков уничтожить именно движение: физически убрать часть активистов из Крыма, запугать тех, кто остался, ослабить сеть взаимопомощи и превратить солидарность в риск — мол, вот какое будущее ждет и вас тоже.
«Потому что когда люди теряют такой форпост, им сложнее сохранять веру в то, что репрессиям можно сопротивляться, что можно что-то изменить, что свои права можно защищать законным путём. Важно, чтобы человек не оставался один на один со своей бедой, чтобы было с кем разделить эту боль. В этом и заключается самое человечное в работе нашего движения», — добавляет Зудиева.
Тогда организации всё же удалось выстоять, пришли новые люди и подхватили дело тех, кто сел за решётку.
После начала полномасштабного вторжения в Крыму усилились два параллельных процесса. Во-первых, полуостров стал местом преследования не только крымчан, но и одним из центров репрессий против гражданских заложников с новооккупированных территорий: их похищали, вывозили в Крым и фабриковали против них уголовные дела. Ярким примером стала история Ирины Горобцовой, волонтёрки из Херсона, которую российские силовики забрали из собственного дома в мае 2022 года. Более двух лет она находилась на полуострове фактически без связи с внешним миром: российские спецслужбы не сообщали ни семье, ни адвокату Эмилю Курбединову, где именно ее содержат. В итоге Горобцову приговорили к 10 годам и шести месяцам заключения по сфабрикованному делу о «шпионаже».
По бумагам тебя как бы не существует — подкаст «Захисниця. Imayeci»
В то же время старые репрессивные механизмы никуда не исчезли. Россия продолжила открывать новые дела против мусульман Крыма по обвинениям в причастности к Хизб ут-Тахрир, преследовать активистов «Крымской солидарности» и других жителей полуострова. По данным Центра прав человека ZMINA, за время оккупации Крыма преследованиям по делам Хизб ут-Тахрир подверглись как минимум 126 человек, большинство из них — крымские татары. Новым этапом стало дело против женщин: 15 октября 2025 года в Крыму впервые по этой статье задержали четырех крымских татарок.
Однако после начала полномасштабного вторжения спектр преследований расширился: к привычным для оккупационной власти делам о «терроризме» и «экстремизме» добавились многочисленные производства за «дискредитацию» российской армии, а также выросло количество дел о госизмене и шпионаже. Только по статье о «дискредитации» армии по состоянию на сентябрь 2026 года на полуострове зафиксировали 1774 случая. В то же время среди всех 316 человек, находящихся под судебным преследованием, крымские татары составляют 169.
На фоне большой войны, тысяч новых пленных и гражданских заложников крымские политзаключенные рисковали остаться вне внимания. Для «Крымской солидарности» это означало еще больше работы: фиксировать новые случаи преследований, отслеживать судьбу похищенных и искать людей, о которых российская власть пыталась не оставить никакой информации.
После начала полномасштабного вторжения движение фактически стало одним из немногих независимых источников информации с полуострова и важным каналом, через который родственники и правозащитники могли узнавать о перемещении гражданских заложников, которых Россия вывозила с новооккупированных территорий.
В то же время любые надежды на обмен крымских политзаключенных фактически исчезли. Вместо этого начались первые возвращения тех, кто полностью отбыл свой срок наказания. «Крымская солидарность» встречала их всем сообществом как героев и бралась за работу иного характера — помогала людям, которые годами провели в изоляции, снова привыкать к жизни на свободе.
Решение в защиту людей
Российские полицейские срывают заседание Крымской солидарности в Судаке, январь 2018 года. Фото: Альона Савчук
26 июня 2026 года Минюст РФ включил «Крымскую солидарность» в реестр «иностранных агентов». Российские чиновники заявили, что она распространяла недостоверную информацию о решениях и политике органов оккупационной власти, а также контактировала с участниками международных террористических организаций и украинскими государственными органами.
«Мы воспринимаем это решение как политический акт давления — ярлык, с помощью которого пытаются изолировать и дискредитировать нашу деятельность, а также усилить давление на независимое, по-настоящему народное гражданское движение, — ответила на это обвинение «Крымская солидарность» в своем заявлении о прекращении работы. — На протяжении многих лет оно защищало людей в Крыму, поддерживало семьи политзаключенных и освещало происходящее на полуострове. Все эти годы мы документировали истории людей в Крыму, подвергшихся преследованиям, поддерживали семьи задержанных и арестованных, помогали с юридической защитой и распространяли информацию, которая часто оставалась за пределами официальной повестки дня. Многие из нас, кто помогает жертвам политических репрессий, сами неоднократно получали штрафы, административные аресты и подвергались уголовному преследованию. Наши коллеги и друзья — правозащитники, журналисты и волонтеры — до сих пор находятся в местах лишения свободы».
Статус «иноагента» обязал организацию маркировать свои материалы и повсюду сообщать о включении в реестр, иметь спецсчет, вести отдельный учет доходов и расходов, отчитываться перед Минюстом РФ о работе и финансах и проходить предусмотренные законом проверки. В то же время ей запрещено заниматься отдельными видами образовательной деятельности, получать государственную и муниципальную поддержку, участвовать в государственных закупках, выборах и референдумах, а также вообще участвовать в довольно широком перечне государственных и публичных процессов.
Часть этих требований и запретов для «Крымской солидарности» носит сугубо формальный характер: например, движение не участвовало в выборах или референдумах и никогда не претендовало на государственные гранты. Вместе с тем гораздо важнее требования, которые непосредственно касаются его основной работы — публичного распространения информации о репрессиях и помощи преследуемым. Однако даже одно нарушение может открыть путь для административного или уголовного дела против «участников организации — “иностранного агента”» — людей, которых Минюст РФ связывает с организацией и может внести в соответствующий реестр.
Кроме того, статус участника движения, признанного «иноагентом», возлагает на человека обязанность помечать специальной маркировкой публичные материалы и сообщения, в том числе на своих личных страницах в соцсетях. Отсутствие такой маркировки карается административным штрафом, а за повторные или иные нарушения предусмотрена дополнительная ответственность, в том числе уголовная.
Сначала в списке «участников» было 11 наиболее медийных представителей «Крымской солидарности». Но уже после того, как в июле 2026 года движение объявило о прекращении деятельности, российские чиновники начали расширять список. На данный момент в нем 137 человек. Это беспрецедентно большое число для всей территории РФ, не имеющее никакого понятного юридического обоснования.
Среди «участников», в частности, жены и матери политзаключенных, адвокаты и журналисты, которые давно уехали из Крыма и/или прекратили работу. Есть люди, которые вообще не имеют и никогда не имели никакого отношения к «Крымской солидарности». Показателен случай Игоря Никитенко, незрячего мужчины с инвалидностью I группы из Джанкоя, который ни разу не был на заседаниях организации и никогда не давал комментариев ее журналистам. А в список «участников», по мнению крымских юристов, попал потому, что в одном из судебных процессов его адвокатом был Эмиль Курбединов.
«Сейчас и само движение, которого уже фактически не существует, и его наиболее активных участников пытаются сделать токсичными в глазах общества, чтобы люди просто их сторонились. Чтобы любое взаимодействие с ними воспринималось как потенциальная угроза тоже оказаться в этом списке, — говорит Лутфие Зудиева. — Такое фактически без разбору внесение людей в список “участников иноагента” как раз показывает, что терпимость и толерантность силовиков к работе движения почти равны нулю. За эти годы оно настолько раздражало различные специальные структуры, что мы дошли до момента, когда его не только уничтожают, но и стигматизируют. Чтобы люди не присоединялись к движению не потому, что не разделяют его ценности или деятельность, а просто из-за страха. Потому что для каждого это может означать определённые личные риски, и человек задумается: “Да, я хочу помогать политзаключённым, но у меня есть ещё и собственная жизнь”».
Лутфие Зудиева. Фото: Крымская солидарность
Кроме того, правозащитница отмечает, что крымские татары исторически жили на этой земле задолго до появления современных политических границ. Для них Крым — родная земля, с которой их семьи связаны поколениями. Поэтому им довольно сложно понять это решение даже с точки зрения обычной человеческой логики. Движение создали в Крыму сами крымские татары, чтобы помогать людям на полуострове и защищать тех, кто столкнулся с преследованиями. И теперь это движение признают «иностранным агентом», а более сотни крымских татар называют «участниками иноагента».
21 июля «Крымская солидарность» опубликовала заявление, в котором сообщила, что прекращает свою работу, но планирует обжаловать это решение Минюста РФ.
«Люди, их жизнь и безопасность с самого начала были наивысшей ценностью движения. Собственно, ради этого оно и возникло. И в условиях, когда движение начали превращать в инструмент репрессий и использовать против многих людей, нужно было принять решение, которое бы их защищало, а не увеличивало риски, — объясняет коллективную позицию “Крымской солидарности” Лутфие Зудиева. — Когда человека лично признают “иноагентом” — это одна ситуация. Ты сам принимаешь решение относительно собственной жизни, оцениваешь риски и решаешь, готов ли жертвовать ради своих идей и принципов. Но когда такие риски распространяются более чем на 130 человек, это совсем другой уровень ответственности».
Правозащитница говорит из собственного опыта. Российские чиновники внесли ее в этот реестр еще в мае 2025 года. В течение года Зудиева пыталась оспорить этот статус в российских судах всех инстанций. «Мне не нужно находиться ни под чьим иностранным влиянием, чтобы видеть все эти процессы (преследование по национальному признаку и вере, незаконные обыски, аресты и суды — Ґ) вокруг себя, чувствовать ответственность и как минимум — говорить об этом», — аргументировала она свою позицию, хотя и безрезультатно.
В конце июля сайт и соцсети «Крымской солидарности» исчезли из поиска, а архивные материалы стали недоступны для читателей. Речь идет не только о страницах правозащитного движения, но и об уникальной десятилетней хронике преследований на полуострове: обыски, задержания, суды, приговоры и свидетельства семей политзаключенных.
Большинство страниц «участников» переведены в закрытый режим. Те, кто продолжает вести публичную работу, делают это, добавляя ознакомительную плашку о своем статусе даже к личным постам — фото с детьми, котами, собаками и пейзажами. Чтобы не давать силовикам в Крыму лишнего повода для преследования.
Для Мумине Салиевой, правозащитницы, активистки «Крымской солидарности» и жены политзаключенного Сейрана Салиева, это требование уже стало частью повседневности.
Правозащитница Мумине Салиева (слева), жена политзаключенного Сейрана Салиева. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати
«Сегодня радостный день для нашей семьи — дочь окончила 9 класс, и педагогический коллектив вручил мне и Сейрану (зная, где он находится) благодарственную грамоту за ее воспитание. Конечно, я не думала, что к такому событию, которым делюсь с вами, друзья, мне придется добавлять плашку», — написала она, публикуя фотографию с выпускного дочери в июне этого года.
Под фотографией — стандартная надпись: «Этот материал (информация) произведен и (или) распространен Салиевой Мумине Анваровной, которая является участником общественного движения “Крымская солидарность”, включенного в реестр иностранного агента». А под ней — сама Мумине объясняет, почему молчать не могла:
«Я осмелилась говорить вслух правду, фиксировать нарушения прав человека в Крыму, встать на защиту несправедливо обвиненных, заботясь о детях, лишенных отца. Мои ценности и жизненные принципы не позволили мне оставаться в стороне — не только от моего народа, но и от людей, которым нужна помощь».
Инфраструктура взаимопомощи
Крымскотатарский флаг с траурной лентой у дома Сервера Карамётова, погибшего ветерана крымскотатарского национального движения, 24 июня 2018 года. Фото: Алёна Савчук
Новость, что «Крымская солидарность» прекратила работу, многих застала врасплох и несколько выбила из колеи.
«Мы говорили между собой: а как же теперь будем узнавать, когда “правоохранительные” органы снова придут к кому-то с обысками? — пересказывает разговоры в сообществе Гульзар Абдулкадирова. — Наверное, самое страшное — остаться в одиночестве, когда совершенно не к кому прийти и не с кем посоветоваться. Но даже сейчас я знаю: если обращусь к кому угодно из крымских татар, мне никто не откажет. Мы в этом вместе, пока последний политзаключенный не выйдет на свободу».
Для тех, кто годами жил в этой системе взаимопомощи, прекращение деятельности движения означает прежде всего утрату привычного способа быть рядом друг с другом. Но последствия этого решения выходят далеко за пределы самого сообщества «Крымской солидарности». Более чем за десять лет движение стало важной частью правозащитной инфраструктуры Крыма — и для тех, кто остался на полуострове, и для тех, кто следил за репрессиями с материковой Украины. Голоса изнутри Крыма редко слышны напрямую — они доходят наружу через организации, которые годами работают над их усилением. Одна из них — Центр прав человека ZMINA, который системно освещает репрессии в Крыму, поддерживает адвокатов, гражданских журналистов и активистов на полуострове и продвигает дела политзаключенных на международном уровне.
«Это очень серьезная потеря. Россия пытается ликвидировать одну из последних независимых сетей внутри оккупированного Крыма, которая системно фиксировала последствия репрессивной политики и не позволяла сделать политические преследования невидимыми, — говорит Татьяна Печончик, глава Центра прав человека ZMINA. — Но важно понимать, что исчезает не просто одна правозащитная организация. “Крымская солидарность” была фактически инфраструктурой взаимопомощи, которая существовала внутри оккупированной территории более десяти лет».
Правозащитница отмечает, что попытка уничтожить «Крымскую солидарность» показывает, к какой модели стремится оккупационная власть: максимально атомизировать общество, разорвать горизонтальные связи, лишить преследуемых людей поддержки и перекрыть независимые каналы информации.
«В то же время я бы не сказала, что исчезает сама солидарность или правозащитное движение в Крыму. Люди, семьи политзаключённых, адвокаты и активисты остаются. Как и потребность в помощи. Но теперь такая деятельность становится ещё более фрагментированной, менее публичной и значительно более опасной, — добавляет она. — И именно поэтому для украинских и международных правозащитных организаций сейчас особенно важно не допустить информационной изоляции Крыма. Если Россия пытается сделать репрессии невидимыми, наша задача — обеспечить противоположное: продолжать документирование, международную адвокацию, поддержку политзаключённых и их семей и сохранять безопасные каналы связи с людьми на оккупированных территориях».”
На прекращение работы «Крымской солидарности» отреагировали и международные правозащитные и журналистские организации. Amnesty International назвала это очередным этапом российских репрессий в Крыму, а Reporters Without Borders неоднократно подчеркивала роль движения и его журналистов в сохранении независимого голоса с оккупированного полуострова. В то же время публичная международная реакция оказалась довольно ограниченной — особенно если учитывать, что речь идёт о низовом правозащитном движении, которое более десяти лет работало непосредственно в условиях оккупации.
Но значение «Крымской солидарности» не ограничивается тем, сколько внимания к репрессиям на полуострове она привлекла извне. Главный результат ее работы остался в Крыму. Лутфие Зудиева говорит, что за это время движение передало людям опыт правозащитной работы и своеобразный алгоритм действий в критических ситуациях: как документировать обыск или задержание, как искать адвоката, как отстаивать свои права ненасильственным способом и юридически грамотно.
«Очень важно именно сейчас оставаться рядом с людьми в Крыму, разделять с ними общие риски и тревоги, — подчеркивает правозащитница. — Даже если движения уже нет, люди в Крыму научились и прекрасно понимают, что им нужно делать в той или иной ситуации. В головах людей уже сформировался этот алгоритм. И внесение “Крымской солидарности” в список “иноагентов” этот алгоритм не сотрет».
Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
