Может ли опыт войны сделать Украину более открытой миру? Монолог исследовательницы и правозащитницы Мридулы Гош

Антимигрантская волна, прокатившаяся по украинским соцсетям весной 2026 года, напомнила, что отношение к иностранцам в Украине до сих пор остается противоречивым. В то же время известная украинско-индийская исследовательница и правозащитница Мридула Гош считает, что украинское общество постепенно становится более открытым. 

Ее собственный опыт как иностранной студентки, приехавшей на учебу в Киев в середине 1980-х, а сегодня преподающей на факультете международных отношений Национального университета «Киево-Могилянская академия» и исследующей связи Украины со странами Глобального Юга, раскрывает изменения, происходившие в течение последних десятилетий.

Из-за закрытости СССР  именно студенты из Азии, Африки и Латинской Америки были одной из немногих групп иностранцев, с которыми регулярно контактировали советские граждане. Украина благодаря развитой сети университетов играла важную роль в этой системе. Формально СССР поддерживал антиколониальные движения и декларировал интернационализм, но в то же время иностранных студентов не интегрировали в советское общество: их готовили к возвращению домой, существовал феномен «красного расизма», а  инструментом их адаптации были русский язык и советская культура.

После распада СССР эта модель изменилась. Образование иностранцев постепенно стало коммерческой сферой, а Украина превратилась в одно из доступных направлений для студентов из Глобального Юга. До полномасштабного вторжения России здесь ежегодно учились 70–80 тысяч иностранцев, преимущественно из Индии и Китая; значительная часть — на медицинских специальностях. В то же время отсутствие системной интеграции и языковой барьер часто оставляли иностранных студентов обособленными от украинского общества.

Полномасштабная война значительно изменила ситуацию. Тысячи иностранных студентов были вынуждены покинуть Украину, а миллионы украинцев сами стали искать убежище. Украинское общество получило опыт жизни в других странах, взаимодействия с другими культурами и зависимости от гостеприимства чужих государств. Параллельно Украина активнее обратилась к странам Глобального Юга, ища поддержку и пытаясь говорить о собственном опыте через антиимпериалистическую оптику.

В разговоре с «Ґратами» Мридула Гош размышляет, как этот опыт может создать новую перспективу для Украины — как в отношениях со странами Глобального Юга, так и внутри самого украинского общества. Публикуем ее монолог. 

«Я видела, как закрытая система становится открытой»

Я приехала в 1984 году как студентка. […] Я не хотела быть в Москве, потому что там мою специальность можно было изучать только в Московском государственном институте международных отношений, а он был только для социалистических стран. Индия не была социалистической страной. И я не хотела ехать в  Ленинград нынешний Санкт-Петербург , потому что там было очень холодно. Поэтому я выбрала Киев. […]

К тому моменту я уже изучала русский, поэтому мне не нужно было проходить подготовительный курс. Все было на русском, украинский язык не использовался. Украинский я позже освоила самостоятельно.

У нас было очень много студентов из самых разных стран. У меня были друзья почти из всех стран Африки, Латинской Америки и Азии, из Восточной Европы. И, конечно, у нас были очень образованные преподаватели. Мы все знали иностранные языки.

Но в любом случае это была советская образовательная политика. Преимущественно московское Министерство образования распределяло [студентов] по разным республикам. Наш приезд не был частным делом — все регулировалось государством. Существовала стандартная программа, в соответствии с которой присуждались дипломы. Это была очень строгая система.

Я училась именно тогда, когда началась  Перестройка политические и экономические реформы в СССР, осуществленные после прихода к власти в марте 1985 Михаила Горбачева , поэтому для меня это был очень интересный опыт. […] У меня появилось много друзей, с которыми я могла общаться очень открыто. Я, возможно, не была типичной представительницей [иностранных] студентов, потому что была очень тесно связана с украинцами. Меня интересовали культура, язык и люди страны, где я живу. Я пыталась изучить язык. Я пыталась общаться с разными людьми и задавать разные вопросы. И некоторые советские преподаватели относились ко мне с большим подозрением, потому что меня интересовали вопросы, которые были [для общества того времени] не очень удобными: о гражданских свободах и свободе совести, которые официально декларировались в СССР, но на самом деле массово нарушались.

Скажем, однажды я спросила: «Что такое  униатство Униаты, или греко-католики, — историческое название верующих, которые после Брестской (1596) и Ужгородской (1646) унии объединились с Католической церковью, но сохранили восточный (византийский) обряд. В 1945-1946 годах церковь этой конфессии подверглась репрессиям в СССР и была запрещена, и только в конце 1989 года она вышла из подполья ?». И это вызвало большое удивление и подозрение. В следующий раз пришел преподаватель с философского факультета. Меня отвели в отдельную аудиторию, и там он мне рассказывал, что это нечто очень плохое и антисоветское. Я сказала: «Вы мне говорите, что это плохо, но не говорите, что это такое?». На этом они и остановились, дальше дискуссии были невозможны. Также я спрашивала, например, как проходят выборы. Если есть  только одна партия, как люди могут выбирать? Мне ответили: «У нас всегда идут дискуссии и дебаты на внутрипартийных совещаниях. Там мы решаем, кто будет кандидатом. Люди потом приходят и голосуют за кого-то из них из одной партии». 

[…] Я видела, как закрытая система становится открытой. […] [Сначала] передвижение было ограничено. Нам нужен был разрешение, чтобы выехать за пределы 35 километров [від Києва]. И нужно было приглашение. А получить его было непросто. Если кто-то садился на поезд и ехал, скажем, в Харьков или Москву, а его ловили, это было очень плохо. Также во время каникул нам нужно было оформлять выездную визу даже для того, чтобы поехать в свою страну. И нужно было вернуться в течение определенного количества дней. 

Даже для местных все было сложно. Люди могли ездить туда-сюда, но не могли менять место жительства. Существовала система «прописки», которая была очень серьезной. Также советские граждане не могли путешествовать [за границу], и они чувствовали себя из-за этого очень плохо. Студенты из социалистических стран могли поехать в свою страну и вернуться, но больше никуда. Мир был другим.

Но когда я поступила в аспирантуру, Советский Союз распался, и после этого началась совсем другая жизнь. И это было очень тяжело, потому что Украина еще не установила новых правил. Она все еще наполовину придерживалась советских правил, а наполовину — каких-то новых.

Отношения между Миграционной службой и иностранцами были чрезвычайно сложными. Но в конце концов эти проблемы были решены. Многое улучшилось и, я бы сказала, стало более свободным.

«Мне задавали вопросы вроде: “Почему вы здесь? Почему не едете обратно?”»

В целом в Советском Союзе к Индии относились с большим уважением. И поскольку обычные люди действительно хорошо к нам относились, они были очень доброжелательными, я не сталкивалась ни с одним случаем, когда индийцев унижали или относились к ним свысока. Возможно, существовал определенный институциональный расизм, который очень тщательно скрывался, но на личном уровне люди открыто его не демонстрировали. Даже если они что-то чувствовали, они этого не показывали, потому что боялись и думали: «Если ты сделаешь что-то иностранцу, это может создать проблемы».

Но позже [вначале 90-х] мы столкнулись с противоположным явлением, потому что институции начали демонстрировать расизм, иногда открыто. И, конечно, люди тоже начали так думать. Они считали: «О, люди из развивающихся стран приехали сюда — они забирают наши деньги. Мы бесплатно их учим».

Но это было не так с самого начала. Иностранные студенты получали стипендии, которые администрировались через ЮНЕСКО. Советский Союз не платил свои взносы в ЮНЕСКО, а вместо этого говорил: «Мы обучаем людей». Это был своеобразный бартерный механизм.

Но в обществе существовало это высокомерное отношение к людям, которые приезжали, возможно, из более бедных стран, несмотря на то, что они платили деньги за свое образование. И даже знаний об этих странах становилось все меньше. Если в Советском Союзе существовала пропаганда, которая, скажем, говорила об Африке или Азии как о регионах, борющихся за свободу от империализма, то потом этой пропаганды не стало. Вместо этого появилась рыночная экономика, ориентация на западные страны и прочее. Произошел сдвиг, но лучше не стало.

Исследовательница и правозащитница Мридула Гош. Фото с ее страницы в фейсбуке

Так что только сегодня, спустя столько лет, формируется более объективное отношение. [До этого из-за пробелов в миграционной политике иностранцы, в частности студенты, не получали адекватной поддержки, что могло приводить к потере легального статуса], а Украина была каналом нерегулируемой  миграции, которой, честно говоря, руководили группы, связанные с торговлей людьми. Они привозили иностранцев в Москву.  Им говорили: «Вас отправляют в Германию», сажали на поезд. А когда они выходили, это был Киев, и они узнавали, что их отправляют работать на базар. Я с этим явлением сталкивалась, потому что видела и говорила с людьми, которые от него пострадали. Были люди, которых убивали. Почти каждый месяц я ходила на похороны. Это были бедные люди, которые не могли вернуться. 

Но это были не студенты. Количество студентов [вначале 90-х] сразу резко упало. […] Была очень сложная ситуация, но стипендии продолжали выплачивать до 1993–1994 годов, потому что существовали обязательства перед ЮНЕСКО. Нельзя просто избавиться от людей, которые приехали учиться, скажем, в 1987, 1988 или 1989 году. […] [Потом] никто не приезжал. Студенты начали возвращаться позже, когда украинские университеты поняли, что на этом можно зарабатывать много денег.

Начали приезжать представители среднего и высшего среднего класса, чьи родители могли себе это позволить или могли взять банковские кредиты. Они [преимущественно] учатся медицине. В Индии большой спрос на медиков, потому что соотношение количества медиков к населению все еще низкое. Но когда они возвращаются, то в основном сосредотачиваются в крупных городах и больницах.

[Индийское] правительство установило правило: после завершения образования [в Украине] студенты должны сдать экзамены, потому что у них недостаточная квалификация для лечения тропических болезней. Иначе их диплом не признается, и они не могут работать врачами. Есть люди, которые не сдали экзамены. Поэтому студенты здесь должны хорошо учиться, чтобы потом стать врачами.

Я знала много людей [до широкомасштабного российского вторжения в 2022 году], которые приезжали в Украину и учились довольно хорошо. Они жили вместе — и социальная интеграция была низкой, потому что процесс привлечения студентов был организован таким образом, что им почти не предоставляли информации об Украине. Насколько я знаю, ни один из них не говорил на украинском. Ни один из них ничего не знал об Украине. Даже студенты, которые учились в Киеве, лишь изредка бывали на Крещатике. Они просто находились в своем районе, снимали квартиры по трое-четверо студентов вместе, ходили в магазины, готовили еду и так далее. 

У них все было нормально. Но интерес к тому, чтобы узнать больше об этой стране, был практически нулевым. Они учились — и все. Конечно, среди нескольких сотен вы найдете одного, двух, трех очень активных людей, которые ходили на конференции, выступали и так далее. Но это не является общим правилом.

Сейчас студенты не приезжают из-за войны, потому что родители не хотят отправлять их сюда. Только те, кто уже завершал обучение или находился в середине учебного процесса, заканчивают его. Некоторые вернулись, чтобы пройти  интернатуру, потому что невозможно стать врачом, если ты не практикуешься. Они  ходят в больницы, сдают финальные экзамены и возвращаются обратно.

И они очень благожелательно относятся к Украине, потому что, в конце концов, знают, что здесь война. Они волонтерят в разных местах как медики, помогают общинам, иногда жертвуют деньги, и они очень позитивно настроены. Но опять же, они не так глубоко связаны со страной, как, например, мои соотечественники на Западе. Западные страны делают многое для интеграции части иностранных студентов, потому что они уже социализированы, адаптированы. Например, Германия позволяет индийцам работать в течение трех лет после окончания университета. В Украине такой политики нет.

[…] Я [сама] не могла просто остаться здесь без причины. Я работала в посольстве, потом с Организацией Объединенных Наций, а также работала в других странах.  Только в 2014 году я получила [право на] постоянное проживание в Украине.

Во время продления моей визы в 2000-2001 годах я слышала претензии, в консульской службе МИД  мне задавали вопросы вроде: «Почему вы здесь? Почему  не едете обратно?». В Германии или в любой другой стране люди никогда такого не спрашивают. Это очень невежливо. Сначала нужно посмотреть, делает ли человек что-то незаконное. Это мое личное решение, где я хочу жить. Поэтому такие вопросы были очень оскорбительными. Люди до сих пор недостаточно понимают, что иностранцы могут стать полноценными членами вашего общества. Это всегда воспринимается через расистские стереотипы. И именно это ударило по мне, и это продолжает влиять на меня даже сегодня. 

«Украинцы находятся под атакой, и они видят, что мы — вместе с ними»

Существует убеждение, что иностранцы, мол, приезжают сюда, чтобы быть обузой. […] Даже сегодня вы услышите — даже от демографов, даже от квалифицированных людей: «Кто сюда приедет? Только эти индийцы или африканцы приедут сюда работать. Наша страна изменится этнически, вся страна изменится, украинский дух будет утрачен». Такие вещи говорят. Однако я не думаю, что африканцы и индийцы массово приедут сюда. Люди переезжают туда, где жизнь лучше и где можно заработать больше денег. Скорее всего, компании будут нанимать работников по контракту, привозить их работать, а потом отправлять обратно. Так же, как это делают Саудовская Аравия, Дубай, Эмираты или другие страны.

[…] Эти люди могут прийти и сделать [для Украины], возможно, даже больше, чем [ее] собственные граждане. Но очень мало людей думают таким образом. И это то, что нужно менять. Надеюсь, во власти это уже начало меняться. Потому что я вижу, что украинские политики сегодня — совсем другие. Они разговаривают с [представителями Глобального Юга] с уважением.

[Но до сих пор] многие люди маргинализированы. Это все еще долгий путь. Для афроукраинцев ситуация вообще не очень хорошая даже сегодня. Конечно, есть депутат  Жан Беленюк Жан Беленюк — первый темнокожий депутат Верховной Рады Украины, член фракции “Слуга народа”, председатель парламентского комитета по вопросам молодежи и спорта; до прихода в политику — известный спортсмен по греко-римской борьбе, представлял Украину на Олимпийских играх , но это, [скорее, исключение]. […] Именно это на самом деле очень меня возмущало — то, что этих людей не интегрируют. Сколько вьетнамцев работало на «Барабашово» (промышленно-вещевой рынок) в Харькове? Сотни? Сколько африканцев и афганцев работало на одесском базаре, на «Седьмом километре», поколениями? Сколько их было на [рынке] «Троещина»? […]  

[Но] я бы сказала, что позитивные изменения есть.  И их должно быть больше, потому что после войны Украина столкнется с большим дефицитом рабочих рук, мыслящих людей. Нужны будут люди, чтобы поднять страну. И не все украинцы, которые уехали, вернутся. Этот вопрос должен быть решен очень профессионально и стратегически. 

И я видела, уже во время войны, как поведение людей действительно изменилось. Потому что когда украинцы находятся под атакой и видят, что мы — вместе с ними, это меняет их отношение. Многие иностранные волонтеры работают здесь.  […] Некоторые мужчины воюют в Вооруженных силах. Я знаю двух индийцев, которые  имеют семьи и официально воюют [на стороне Украины]. […]Я не хочу обобщать, потому что всегда можно найти людей другого типа. Но моя единственная надежда — что в Украине не будет таких политических партий, которые начнут создавать ультраправый нарратив. Он принесет пользу только России. Честно говоря, он всегда приносил пользу только России, потому что они  говорили: «Смотрите, иностранцев бьют, потому что в Украине — неонацисты».

[…] [Также] Украине нужно, чтобы Индия была на ее стороне. [В свое время] Украина оказывала ей очень большую поддержку, украинские инженеры работали в Индии. Мы не должны отвергать это наследие и отдавать его России. А она очень много над этим работает. И вы не поверите: есть много [российских] ассоциаций выпускников, куда вступают люди, которые  учились в Украине,, и их регулярно приглашают российские учреждения [в Индии]. Россияне пышно принимают их, обнимают и говорят: «Это был Советский Союз. А Украина вас не ценит». Вот что происходит. Нам нужно сохранить лучшее из этого наследия. 

Я не проповедую, и [советская] ностальгия — очень деликатный вопрос. Мы не можем просто сказать «нет» этой ностальгии, потому что у нее есть корни. И если мы посмотрим на эти корни, есть ли там что-то украинское, что мы можем принять и использовать? Есть ли что-то, что поможет нам переосмыслить прошлое и создать что-то хорошее для будущего? Именно это было моей целью — подумать об этом. 

Тарас Шевченко как антиколониальный герой

Украинское наследие имеет примеры широкого и открытого взгляда, эмансипаторских и антиколониальных практик, поиска связей с Глобальным Югом. Иностранцы, которые учились и работали в Украине, которые интересуются Украиной, открывают это наследие для Глобального Юга. Украинцы еще не осознали [в полной мере этот потенциал] и не работают с бывшими или нынешними студентами из этих стран и континентов. [Однако процесс начался]. Например, в прошлом году в Индии вышла моя книга об антиколониальном Шевченко. 

Сборник поэзии Тараса Шевченко на бенгальском языке в переводе Мридулы Гош, 2025

О нем говорят как об антиколониальном герое. Шевченко считают таким, потому что он боролся против царизма и подвергся ссылке и заключению. Украинская идея подвергалась преследованию во времена царя.

Также вышла печатная книга « “Лесная песня” и другие произведения Леси Украинки» — там первые переводы стихов, драматических произведений — «Боярыня», «Одержимая» и «Лесная песня». Лесю я изображаю не как больную девушку, а как сильную женщину с феминистическими идеями, когда о феминизме еще не говорили. 

Сборник поэзии Леси Украинки на бенгальском языке в переводе Мридулы Гош, 2026

Скоро выйдет сборник поэзии Дмитрия Павлычко — человека, который очень хорошо знал и читал индийских поэтов и писателей. В этой книге есть его лучшие стихи в переводе на английский (чтобы их прочитало больше людей) и стихотворение, посвященное Махатме Ганди. 

Сборник поэзии Дмитрия Павлычко на английском языке в переводе Мридулы Гош, готовится к печати

Сейчас завершаю подготовку рукописи «200 лет украинской поэзии» в переводе на бенгальский, куда войдут образцы творчества 45 украинских поэтов, начиная от Григория Сковороды до современников — моих друзей-поэтов/поэтесс. Эта книга задумана показать историческое культурное наследие украинского языка, который сохранился и развивается несмотря на многочисленные запреты и сожжение книг. В  Бенгалии Бенгалия — историческая область в Южной Азии, ныне разделенная между Индией (Западная Бенгалия — штат на востоке Индии) и государством Бангладеш (Восточная Бенгалия) это хорошо понимают, потому что бенгальский язык также подвергался преследованиям.