«Трупы лежали везде. Их было много». Монолог мариупольского хирурга, работавшего в военном госпитале

Число погибших в заблокированном Мариуполе неизвестно. По оценкам местных властей, по состоянию на конец марта, эта цифра достигла пяти тысяч человек. Выбравшиеся из города считают, что она значительно выше.

С первых дней российского вторжения в местные больницы начали свозить раненых — с иссеченными лицами и телом, оторванными конечностями, проникающими ранами. Их количество росло с каждым днем. Сначала медицинские учреждения были разделены на принимавшие только военных, и те, где оказывали помощь гражданским. Но потом всех лечили там, куда было безопасно перевезти человека или где имелось свободное место.

«Ґрати» пообщались с хирургом Михаилом Пасичным, который с первых дней войны проводил экстренные операции в военном госпитале. Он оставался в Мариуполе до 16 марта. Когда в сторону госпиталя прилетело три мины, Пасичный понял, что в следующий раз удар может попасть в больницу. Усиливались обстрелы и района, где оставалась его жена — они решили выбираться из города.

О жизни в госпитале, раненых людях и их истории, а также личной боли врача — его монолог.

«Россия объявила войну. Я понимал, что следует ожидать ужасных событий»

Я родом из Мариуполя, жил и работал там всю свою жизнь. Окончил Донецкий медицинский институт, 38 лет работал хирургом. Долгое время оказывал экстренную медицинскую помощь, а с 2000 года стал заниматься пластической хирургией. В течение 2014-2015 годов — с начала российско-украинской войны на Донбассе — был волонтером.

24 февраля я проснулся от сильного взрыва около пяти утра. Позже узнал что, баллистической ракетой была уничтожена наша система ПВО и аэродром у Мариуполя. Я открыл один из новостных сайтов и понял, что Россия объявила войну. Я понимал, что следует ожидать ужасающих событий.

Весь тот день я проводил экстренные встречи с пациентами, закрывал финансовые вопросы, а вечером приехал в военный госпиталь и вызвался пойти к ним хирургом на волонтерских началах. Я понимал, что со своим опытом экстренной хирургии буду там более полезным. На следующий день начал делать экстренные операции.

Раненых бойцов привозили постоянно. В основном у них были огнестрельные и осколочные ранения. С приближением военных действий в Мариуполь — а это произошло очень быстро, фактически к началу марта — и, поскольку городские больницы стали обстреливать и разрушать, к нам стали привозить и гражданских. Их процент постоянно увеличивался.

Наш госпиталь был базовым: здесь делали срочные операции и отправляли людей дальше — на реабилитацию. В Днепр, Розовку, например. Для эвакуации использовали вертолет и санитарный транспорт. Но с каждым днем ​​летать вертолетом становилось все опаснее.

Своеобразным эвакогоспиталем была областная больница интенсивного лечения. Сначала туда принимали только гражданских пациентов, но когда линия фронта приблизилась, стали лечить и военных. После усиления обстрелов пациентов размещали в разных больницах, где были созданы базы для дальнейшего лечения прооперированных в больнице раненых. Эвакуация из Мариуполя уже была невозможной.

Раз в три дня я старался увидеть жену. Встречи редко длились больше 30-40 минут. Она осталась в нашей квартире, не согласилась уезжать из города, сколько я ее не просил. Потом начала помогать в филиалах госпиталя.

Сын настаивал, чтобы мы уехали из города. Говорил: «Папа, у окружения города сужается, остались часы…». Он видел, как быстро эта русская орда продвигается со стороны Крыма. Но я решил оставаться.

Каждый раз, когда ехал из госпиталя в нашу с женой квартиру, видел, как разрушают наш город. В начале марта были уничтожены системы электроснабжения, прекратилась подача воды, затем исчезла телефонная и интернет связь, катастрофически не хватало топлива.

Найти хоть какую-нибудь мобильную сеть в городе, хотя бы временную, плохую — было счастьем. Мы жили в полном информационном вакууме — не знали украинских новостей, не слышали своих родственников.

«Больницы прицельно обстреливали»

Накануне 15 марта в сторону нашего госпиталя прилетели три мины. От одной выбило окна, один военный был тяжело ранен — у него в ягодице было отверстие около семи сантиметров, он сильно кричал от боли, выкручивался… Вторая мина попала в соседний дом — один человек погиб, а третья — пролетела возле нежилого сооружения и, к счастью, никого не зацепила. Я понимал, что это обстрел госпиталя. Рано или поздно сюда бы тоже что-нито прилетело.

Другие больницы и раньше прицельно обстреливали, больше всего досталось областной больнице. В какой-то момент это медицинское учреждение начало захлебываться от количества раненых военных и гражданских. Не было ни света, ни воды. Генератор был не слишком сильным. Он же должен был работать так, чтобы не только подпитывать медицинские устройства, но и согревать помещение, потому что раненые не могут двигаться активно, не могут самостоятельно согреться. Была проблема с одеждой для больных и раненых — во время приема их в больницы одежду разрезали, чтобы получить быстрый доступ к телу.

Воду очень экономили. Одной и той же водой мыли руки, потом пол, а затем сливали в унитаз.

Что касается медикаментов, то базовых в больнице хватало. Потом уже  была нехватка наркотических анальгетиков, потому что практически каждый пациент нуждался в обезболивании.

В больницы люди приходили и как в укрытие, поэтому они были переполнены. Всех пациентов, по большей части, удерживали на нижних этажах, окна заставляли мешками с песком.

Врачи и медсестры, как правило, спали в подвале, чтобы не слышать взрывов и стрельбы. Я спал на втором этаже госпиталя — хотел каждую ночь видеть небо и луну.

Когда звучал сигнал тревоги, медики пытались и сами перейти в подвал, и перенести туда раненых. Но если в это время проводили медицинские процедуры или операции — все оставались на месте.

После бомбардировки военного госпиталя 17 марта часть врачей уехала, а часть переехала вместе с пациентами в безопасное место. Судьбы этих врачей и пациентов не известны, с ними нет связи.

«Не было сил вымывать чужую кровь, засохшую на кроссовках»

Усталость была безумной. Целый день я оперировал раненых, спина не разгибалась вечером, в глазах темнело… Такая усталость, что не было сил вымывать чужую кровь, засохшую на кроссовках. Падаешь спать, потому что в четыре ночи начинаются новые бомбардировки — значит будут новые ранены.

Некоторые раненые умирали в больнице от кровопотери или сильного шока. У многих были иссечены обломками конечности. Были те, кому оторвало руки или ноги. Раненые в живот или легкие — почти всегда в очень тяжелом состоянии. Если ранение в сердце, то спасти невозможно. Это всегда смерть.

У одного бойца вырвало горло, он не мог даже лежать, кровь хлынула к трахее, — задыхался. К счастью, удалось произвести реконструкцию из кусков гортани. Затем он дышал через трубку, а когда я уезжал, трубку забрали. Да, он будет жить, но никогда больше не будет разговаривать.

Изуродованные лица… Сколько я видел изуродованных лиц, разорванные губы, поврежденные носы… Одна девушка сидела в квартире и что-то читала. От взрыва ей разорвало полностью верхнюю губу и нос. Губу мы восстановили, а нос — нет. Восстановить нос очень сложно. Молодая девушка, а ее жизнь уже так истерзана.

Однажды в больницу доставили мужчину — на вид старше 60-ти. Его рука едва держалась на коже, не было нижней челюсти — месиво из обломков костей и зубов. Но при этом он очень эмоционально рассказывал о том, что пережил.

«Меня убила ракета, я ее видел», — кричал он.

Поступил однажды в больницу раненый боец, который все время кричал: «Меня убил робот, меня убил робот!». Мы дали ему наркоз, прооперировали. Когда он пришел в себя, я спросил, что он имел в виду. Он сказал, что перезаряжал автомат, когда к нему приблизился дрон и что-то сбросил — произошел взрыв. В Мариуполе использовали разные виды оружия.

Надо отдать должное — даже после многих дней оцепления украинские бойцы продолжают сопротивление. Они понимают, что им нечего ждать из центра, но пытаются защищать город и оставшихся там людей.

Мы старались спасать и женщин, и детей. Один ребенок не дождался, умер во время приема в больницу. А сколько до нас не довезли…

8 марта я случайно попал на совещание с участием заместителя мэра, где обсуждали текущую ситуацию — жителям критически не хватало воды, они сидели в темноте круглосуточно, было очень холодно, не имели никакой информации. Люди пытались практически не выходить из дома, потому что на соседней улице тебя могли убить и об этом никто не узнает. Трупы лежали везде. Их было много. Поэтому возникла необходимость хоронить в братских могилах, чтобы избежать распространения инфекционных заболеваний в городе.

«Что я скажу маме?»

Однажды я был свидетелем того, как танк попал в соседнее здание — в 30 метрах от моего. На уровне девятого этажа образовалось отверстие до полутора метров в диаметре, вылетели окна, пошли трещины к крыше… Бедные люди…

По городу можно было увидеть разбитые линии электропередачи, сожженные автомобили, груды обломков домов. Уничтоженный город. Вообще последние десять дней моего пребывания в Мариуполе на него было больно смотреть: провода, как плакучие гирлянды, висели со стволов или валялись на дорогах, повсюду — стекло и камни, черные до верха дома, смог, столбом стоявший в воздухе.

Однажды мы с коллегой ехали ко мне домой — я хотел увидеть жену. На углу улиц Филиппа Орлика и Строителей мы уперлись в российский блокпост — в ста метрах стоял БТР. Он развернул дуло на мою машину, рядом — трое автоматчиков. Мы притормозили, оба подняли руки вверх, кяфиры «Неверные» в мусульманской традиции  махнули нам, чтобы мы исчезли в том направлении, откуда появились. И в этот момент пролетела мина метров в двадцати от автомобиля. Слава богу, ничего не повредило. Мы вернулись к бульвару Шевченко и там тоже увидели БТР. Решили вернуться в госпиталь, ехать дальше было слишком опасно. Затем я узнал, что был прорыв защиты украински военных. Произошло сражение, и русскую колонну выбили с той территории. Через день я поехал к жене.

Как я уже говорил, она волонтерила в больницах, куда привозили раненых. В основном ходила в онкобольницу (На проспекте Мира, 80 — Ґ ). Ночевала в своей квартире. Несмотря на мороз на улице, оставляла полуоткрытыми окна: в случае взрыва так менее вероятно, что стекло будет повреждено. Если обстрелы были сильными, выходила в коридор. До отъезда наш дом не был поврежден, повезло.

Однажды после дежурства в больнице она вышла из здания и увидела парня лет 16. Он стоял и дрожал. Сказал, что шел в больницу с отцом. По дороге отца убило обломком бомбы. Он стоял и не знал, куда ему идти…

«Что я скажу маме?» — кричал и пожимал руку умершему отцу, который лежал рядом и не двигался.

(плачет)

Простите за эмоции. В больнице нельзя иметь эмоций. Ты как робот работаешь, бегаешь между операционными.

С каждым днем ​​район, где жила жена, обстреливали все активнее. Впоследствии она уже не могла выйти даже за пределы двора и не пробовала. 16 марта мы приняли решение уезжать.

«Пришлось пересечь заминированное поле»

По дороге в Запорожье мы проехали большое количество российских блокпостов. На выезде из Мариуполя первые 20 км ехали восемь с половиной часов. Многие машины ползли рядом с нашей без окон. Их водители пытались скотчем или пленкой заклеить отверстия в дверце машин, ночью был мороз до -12 градусов. Главное для всех было уехать. Параллельно люди шли пешком. Они двигались быстрее, чем мы ехали.

На одном из российских блокпостов нас проверял полицейский, перешедший на сторону россиян. К сожалению, некоторые на Донбассе все-таки ждали, когда придет Россия.

Мы удалили все приложения с телефонов, фото и видео. Нас предупредили, что это небезопасно во время проверок. Старались не общаться на украинском языке. Нам повезло, мы проехали.

Между Васильевкой и Каменским пришлось пересечь заминированное поле. Вся колонна автомобилей остановилась, увидев гражданскую машину, взорванную за полтора дня до нашего проезда. Так нам сказали местные жители. Я пошел пешком по суженному проезду для автомобилей. Походив там немного, решил ехать. Тремя машинами мы поехали вперед. Какое счастье было встретить украинских защитников и понимать, что все позади ты — на украинской земле. Я никому не желаю пройти через тот ад, который постиг всех жителей в Мариуполе!

«Уничтоженный родной город, мое жилье, моя жизнь»

Мариуполь сегодня — полностью разрушенный город. Я не представляю, кто сможет его восстановить. Он теперь связан с горем, с тысячами смертей. Там произошел настоящий геноцид — россияне воюют не с военными, сначала они уничтожили инфраструктуру, а потом и людей. Это подлинный фашизм — ненависть и уничтожение другой нации. Мы читали о концлагерях в учебниках истории. Это то же самое — массовое убийство мирных людей. Я не представлял, что такое может произойти в XXI веке.

У меня — большая боль. Там (в Мариуполе — Ґ ) осталась моя лежащая мама 84-х лет, моя сестра, которая ухаживает за ней. Я даже не могу вообразить, как они выживают.

Уничтоженный родной город, мое жилье, моя жизнь. Мы с женой имели свой бизнес в Мариуполе, занимались любимым делом. А теперь? Куда ехать? Где искать опору? Мы уже неделю ездим по Украине с мыслями, чем дальше заниматься… И у каждого человека, который покинул свой родной город, потерял дом и работу, — своя боль, своя трагедия.