«Я буду прилагать максимум усилий, чтобы и все остальные оказались на свободе». Монолог Наримана Джеляла о сфабрикованном Россией деле, заключении и обмене
Нариман Джелял, 2 августа 2024 года. Фото: Стас Юрченко, Ґрати
28 июня в результате обмена Украине удалось освободить из российского заключения первого заместителя главы Меджлиса крымскотатарского народа Наримана Джеляла.
Три года назад в оккупированном Крыму его задержали российские спецслужбы. Это произошло после того, как Джелял вернулся из Киева, где участвовал в международном саммите «Крымская платформа», организованном украинском правительством. Сначала ФСБ допросила его как свидетеля в деле о подрыве газопровода в крымском поселке Перевальном, но затем обвинила в диверсии, хранении и контрабанде оружия со взрывчаткой. В сентябре 2022 года Верховный суд Крыма огласил Джелялу приговор: 17 лет колонии строгого режима и штраф 700 тысяч рублей. Через год Третий апелляционный суд общей юрисдикции города Сочи оставил в силе приговор, но ужесточил условия содержания: первые три года осужденный должен провести в тюрьме.
В рамках того же дела задержали и судили еще двоих крымчан — братьев Асана и Азиза Ахтемовых. Асана приговорили к 15 годам лишения свободы, штрафу в 500 тысяч рублей и году ограничения свободы передвижения; Азиза — к 13 годам лишения свободы, такому же штрафу и ограничению свободы передвижения. Как и Джелялу, апелляция ужесточила Ахтемовым условия содержания.
Адвокатам крымчан Николаю Полозову и Эмине Авамилевой российские силовики запретили комментировать дело, когда в начале следствия взяли у них подписку о неразглашении. Дело слушали в открытом судебном процессе, но в зал заседаний пускали только по нескольку человек слушателей — в основном, родственников.
В октябре 2023 года Наримана Джеляла этапировали в тюрьму в Минусинске, Краснодарский край — за 5,5 тысячи километров от родного Крыма. Асана Ахтемова держат в тюрьме № 2 Владимирской области. Азиз сначала находился в тюрьме №2 Енисейска Красноярского края, но недавно его этапировали и не сообщили родственникам, куда.
Из трех осужденных Россия согласилась отдать на обмен только Наримана Джеляла. «Ґрати» записали с ним монолог несколько недель спустя его освобождения. Незадолго перед этим крымскотатарский политик воссоединился в Киеве со своей семьей — женой Левизой и четырьмя детьми. Узнав об освобождении Наримана, они смогли выехать из оккупированного Крыма. Все это время семья поддерживала его в суде и боролась за его свободу.
Нариман Джелял детально рассказал «Ґратам» о том, как ФСБ фабриковала уголовное дело против него и братьев Ахтемовых, о судебном процессе, об условиях заключения и о долгожданном обмене.
«Обвинение в диверсии меня удивило»
Обвинение придумано практически во всем, потому что я выступал в защиту территориальной целостности Украины, против оккупации. Я ее не принимал сердцем, хотя действительно по факту приходилось мириться с определенными обстоятельствами.
Естественно, я и сам, и с ребятами придумывал, а что бы такого можно сделать. Уже могу открыть небольшой секрет, что надпись на въездах в Симферополь «Ми підтримуємо «Кримську платформу» — дело моих рук. И что-то подобное мы делали, но это не диверсия. За тексты моих статей, выступлений, постов в интернете, в принципе, меня можно было привлечь к уголовной ответственности [по российскому законодательству]. За высказывание, за позицию — на здоровье. Это бы меня не удивило. Но когда мне стали говорить про какой-то подрыв, это меня удивило и где-то даже ошарашило. Я допускал, что кто-то в Крыму может таким заниматься, но не я.
И поэтому обвинение правдиво только в паре моментов. В своих свидетельских показаниях я об этом говорил. Да, я знаю Асана Ахтемова. Знаю Азиза, с которым у меня не было никаких общих дел. Мы просто знали друг друга как односельчане. Я действительно передал номер телефона Асана человеку по имени Риза , который на тот момент проживал в Киеве и был моим хорошим знакомым. О чем они разговаривали, разговаривали ли вообще, мне было совершенно неизвестно.
У нас с Ризой был разговор, когда он искал ребят, которые могли бы проводить в Крыму информационные акции в поддержку Украины: раскидать листовки, может быть где-то сделать надпись, повесить флаг. Ничего более, ни о каких диверсионных или схожих действиях речь не шла.
Следствию этого оказалось достаточно. Понятно, что у них просто была конкретная задача и под нее подвели все остальное.
«Я уже был назван подозреваемым»
Нариман Джелял. Фото: Стас Юрченко, Ґрати
В 2:45 ночи 4 сентября Джелял написал на своей странице в фейсбуке про обыск в доме Азиза Ахтемова в том же селе Первомайское Симферопольского района, где жил и он . Джелял сообщил, что визит правоохранителей был связан с «неким взрывом в селе Перевальное Симферопольского района», где находится Ахтемов после задержания — неизвестно. Через пять часов глава избиркома Курултая крымскотатарского народа Заир Смедля написал, что у самого Джеляла тоже начался обыск.
В постановлении об обыске, с которым ко мне пришли рано утром 4 сентября, я уже был назван подозреваемым. Это касалось самого первого уголовного дела, которое открыло МВД Симферопольского района по факту взрыва [на газопроводе в Перевальном].
Потом дело перехватило ФСБ. Когда меня под вечер 4 сентября привезли в следственный отдел ФСБ, то мой первый допрос и очная ставка с Асаном была в статусе свидетеля.
Я думаю, это сделали для того, чтобы не предоставлять мне адвоката. Хотя они могли бы, как и Асану с Азизом, мне какого-то липового адвоката прилепить. Не знаю, почему этого не сделали.
Сначала у Асана был адвокат по фамилии Глушко . Этот человек — абсолютная сволочь. Асан специально его вызвал [на допрос в суд], чтобы показать, как этот «адвокат» «защищал его интересы». И любой суд увидел бы, что понятие адвокатской чести, этики этому лицу просто не присуще. Это сволочь. Я по-другому не могу сказать. Мы-то уже знаем, что это стандартный дежурный ФСБшный адвокат, как и другой адвокат [Александр Полянский], который был у Азиза. И они, в принципе, постоянно дежурят в кафешке возле ФСБ, чтобы в любой момент предоставить «свои услуги», только не подзащитному, а органам для того, чтобы продемонстрировать какое-то подобие законности следственных действий.
Как только следователь [ФСБ Александр] Лавров завершил очную ставку — это уже после полуночи было, то есть 5 сентября — зашел старший следственной группы [следователь ФСБ, майор юстиции Виталий] Власов и позвал меня с собой. По дороге он сказал: «Сейчас будем вменять вам подозрение в совершении преступления». И спросил, какого адвоката будем звать?
Моя адвокатка Эмине Авамилева с утра возле здания ФСБ требовала, чтобы ее ко мне пустили. Поэтому, я думаю, для него было очевидно. Хотя потом на суде он утверждал, что ничего не знал о присутствии моего адвоката у стен ФСБ.
Мы подождали час, она приехала.
«Следствие базировалось на выбитых под пытками показаниях»
Физических пыток ко мне не применяли. Если не считать пытками само вот такое отношение: мешок на голове, наручники, без воды. Воду предлагали уже, когда мне «предложили» пройти полиграф. Это при том, что сначала я был в статусе свидетеля. Такое отношение к свидетелю — это полный абсурд. Была определенная психологическая обработка.
Пытки применяли к Асану и Азизу Ахтемовым. При очной ставке с Асаном я смог у него спросить, и он сказал, что да, его пытали и били, и током обрабатывали. Потом у меня с ними был короткий разговор при ожидании в небольших таких камерах — «стаканах», как их называют в ФСБ. Они подтвердили, что их пытали. Тогда Асан мне сказал, что никогда бы не сделал того, что им приписывают, даже если бы ему предложили.
Следствие базировалось на выбитых под пытками показаниях, от которых Асан и Азиз Ахтемовы, сразу как к ним попали нормальные адвокаты, отказались и в дальнейшем давали четкие показания, что их заставили оговорить себя и меня под пытками.
Асан рассказывал: чтобы хоть как-то демонстрировать, что все, что его заставляют говорить — вранье, он пытался [в показаниях] что-то менять. Рвал бумаги, которые ему приносили на подпись, за что его били. Ему приносили готовые показания, говорили — подпиши. Он рвал их, там его били, потом требовали на камеру говорить. Он пытался всячески какую-то белиберду говорить, чтобы было ясно, что это все выдумки.
Кстати, очень показательным был допрос Азиза. Мы в суде даже сначала не хотели смотреть видеозапись допросов, потому что ребятам было очень тяжело видеть это все. Но прокурор настоял, и я потом ему выразил своеобразную благодарность. Просмотрев внимательно видео допроса Азиза, мы увидели полное несоответствие всего того, что он говорит, тому, что отражено в протоколе этого же допроса. Хотя протокол должен вестись дословно. Как человек говорит, так должно быть записано, за исключением каких-то минимальных исправлений, а там абсолютно другое. Например, ни одного имени Азиз сам вспомнить не мог. Ему подсказывал то адвокат, то следователь. Фактически, это нарушение, которое явное вело к изъятию этого доказательства из материалов дела. Суд этого не сделал.
Прямых доказательств моей вины вообще не существует — все притянуто за уши. Единственная реальная вещь в деле — это мой смартфон, который изъяли и досмотрели. Извлеченные из него файлы использовали как доказательства якобы моего мотива.
Осмотр [смартфона] провели с нарушением законодательства. Экспертизы найденных файлов на наличие экстремистских материалов не провели, что именно я автор этих материалов, не доказали. Мало ли что у меня как у журналиста может быть на телефоне. Вы докажите, что это я написал или где-то использовал в публичной деятельности. Ну, абсурд полный!
«Иных вариантов следствие не допускало»
Нариман Джелял (слева), Азиз (по центру) и Асан (справа) Ахтемовы в суде. Фото: Крымская солидарность
Помимо Азиза, Асана и меня, были задержаны еще двое людей. Это Эльдар Одаманов и Шевкет Усеинов.
С Эльдаром я не знаком. Может мы где-то пересекались, он якобы работал в Меджлисе — я плохо его помню, но лицо знакомое. С ними очень жестоко обращались: пытали, потом отпустили, но их показания [следователи] в дальнейшем использовали как свидетельские.
Ни один из них не давал показания конкретно против меня, Асана или Азиза. Но их показания касались того, что Риза, который якобы нам ставил задачу подорвать газопровод, ставил им какие-то похожие задачи. То есть их свидетельские показания нужны были для подтверждения диверсионной деятельности Ризы. Это якобы косвенно доказывало, что и мы этим самым должны были с ним заниматься. Иных вариантов следствие не допускало.
Когда Одаманова и Усеинова отпустили, их высадили недалеко от центра города, в районе старого офиса Меджлиса крымскотатарского народа. Только они вышли, к ним сразу подошли патрульные полицейские, попросили документы, и потом, то ли за неподчинение, то ли из-за сопротивления полиции, упекли на 15 суток.
Мы допускаем, что их задержали для того, чтобы они не могли ничего рассказать. И чтобы за это время с них сошли следы побоев. Ну, и чтобы психологически их додавить.
Одаманов и Усеинов были в суде, давали показания, и к их чести оба заявили, что к ним применялись пытки. Причем Эльдар сделал это эмоционально. Он рассказал, что его били и пытали током. Шевкет говорил, что его били, хотя мы неофициально знаем, что его тоже пытали током. Но он, наверное, сказал в суде то, что считал нужным. Мы не можем его в чем-то упрекнуть. Тем более, что, повторюсь, в отношении нас они никаких показаний не давали.
Еще два человека, которые якобы с нами входили в организованную группу, — это Риза и некий Олег.
По версии следствия, план диверсии разработали сотрудник ГУР Олег Ахмедов и внештатно сотрудничающий с разведкой Риза Ягьяев-Велиулаев. Они занимались сбором сведений о военном потенциале России, объектах инфраструктуры в Крыму и разрабатывали планы диверсионных операций. Весной — в начале лета 2021 года они создали диверсионную группу, в которую вошли Нариман Джелял и братья Ахтемовы, «испытывающие негативное отношение к Российской Федерации и факту вхождения в ее состав Республики Крым и города Севастополя». Взорвать планировалось газопровод, обеспечивающий село Перевальное и воинскую часть №12676. Для этого Ахмедов должен был научить остальных обращаться с взрывчаткой, Ягьяев-Велиулаев координировать операцию, Джелял — подобрать исполнителей, а Ахтемовы, собственно, совершить подрыв. Якобы Джелял сначала попытался завербовать крымчанина — в деле он фигурирует в качестве засекреченного свидетеля под именем С.Бышовец, но тот отказался. Тогда Джелял привлек к операции братьев Ахтемовых). Считалось, что они на территории Украины, к ним не было доступа, и к концу следствия их эпизод выделили в отдельное уголовное дело. И дальше уже в ходе судебного заседания, в принципе, они как участники не рассматривались.
Очень интересная история была с Эрфаном Небиевым и еще одним свидетелем [Максимом Кураленковым], коллегой по работе Асана Ахтемова, который якобы забирал эту посылку для него у Небиева.
Взрывчатку, по версии следствия, доставили на полуостров из Херсонской области. Ее вложили в головку сыра и попросили перевезти Эрфана Небиева через админграницу. 30 июля он приехал в Крым, не подозревая, что спрятано внутри сыра у него в багажнике. Забрать сыр Асан попросил Максима Кураленкова. Следствие утверждает, что он тоже не знал о взрывчатке. Взрывчатку положили в гараж Асана Ахтемова. 8 августа Асан Ахтемов съездил к Перевальному, чтобы проверить место подрыва. Он сфотографировал трубу. Еще раз Ахтемовы ездили на место, чтобы проверить маршрут. Вечером 22 августа взрывчатку перевезли к трубе над Ангарой. Азиз Ахтемов охранял место, а Асан с помощью ножа выкопал ямку у основания трубы и положил туда взрывное устройство. В 5:45 утра оно взорвалось.
Если я не ошибаюсь, 7 сентября следователь Шерстюков делает запрос в оперативную службу и просит установить, какие еще лица принимали участие в контрабанде взрывчатки из Херсонской области в Крым, город Симферополь. 17 сентября из оперативной службы поступает ответ, где указывается, что этими лицами является вот Небиев и второй парень, Кураленков. Но вся фишка в том, что между этими датами и Небиев, и Кураленков уже допрошены, с ними проведены очные ставки, и между ними, и с Асаном, то есть все следственные действия завершены.
Стоп, как так? Откуда следователь узнал, если ему еще не ответили, кто это, а он уже проводит в полной мере все следственные действия?!
Асан и Азиз действительно ездили в Херсон. Это правда. Ездили, чтобы делать [украинские] документы, как это делали все, и я, в том числе. Если я не ошибаюсь, весной 2021 года я ездил туда, подавал на получение ID-паспорта, кстати, не успел его получить. До этого много раз я ездил в Херсон оформлять украинские документы детям.
Асан и Азиз тоже поехали делать документы. Они не отрицали этот факт. Интересно, что следствие раздобыло у таможенной пограничной службы видео прохождения перевозчиком Эрфаном Небиевым КП на [административной] границе с Херсонской областью, где он якобы провозил ту самую взрывчатку. А почему нет видео, когда он же провозил туда ребят? Чтобы все удостоверились: вот ребята уезжали. Раз вы уже так действуете, вы якобы ищете доказательства, где это видео? Нету этого видео там.
Правдой являются некоторые обстоятельства того, что мы знакомы. В материалах дела есть скриншоты с камер дорожного наблюдения, где они в тот день едут в сторону Перевального. Они говорят, да, мы ездили, потому что там была дешевая газозаправочная станция, и мы прокатились вечером, чтобы заправиться. Они не отрицают, что ездили в ту сторону. Но на этих фотографиях на самом деле не видно, что за рулем именно они.
Зато следствие утверждает, что 8 августа Асан проводил некую разведку. Почему этих скриншотов нету — неизвестно. Это при том, что по правилам видео недолго хранится с этих камер, а фотографии хранятся долго. И по всем срокам эти фотографии должны были бы быть.
И вот таких несоответствий огромное количество, там просто ужас какой-то! Только по этим основаниям можно было исключать огромное количество доказательств, после чего от следствия просто бы ничего не осталось.
Во время судебного процесса мы разобрали уголовное дело по косточкам. Я уверен, что любой профессиональный юрист сразу же увидел, насколько там все сфальсифицировано. Там огромное количество нарушений Уголовно-процессуального кодекса РФ.
«Третий актер перефантазировал»
Нариман Джелял. Фото: Стас Юрченко, Ґрати
Еще у следствия были засекреченные свидетели. Секретный свидетель — это постоянный элемент во всех политических делах, которые Российская Федерация ведет против людей на подконтрольных ей территориях: собственно в России и на оккупированных украинских территориях.
Допросы секретных свидетелей — это какая-то сплошная химера: непонятно, реальный ли это вообще человек. Но я-то знаю, что нереальный, потому что всех обстоятельств, которые он описывал, просто не существовало.
Из свидетеля в подозреваемого Нариман Джелял превратился после показаний засекреченного свидетеля под псевдонимом «Сергей Данилов». Протокол опроса, составленный 4 сентября, он подписал фиктивной подписью псевдонима.
И я, и Асан какое-то первое время пытались понять, кто этот «Сергей Данилов». Но я очень быстро осознал, что это бесполезно, как тыкать пальцем в небо. Абсолютно нет никаких оснований предполагать, а заниматься охотой на ведьм и подозревать всех и каждого мне совершенно не хотелось.
Свидетель рассказал, что знает Джеляла с 2010 года, но сблизился с ним после аннексии, когда «ошибочно считал, что возвращение Крыма в состав Украины пойдет на пользу жителям полуострова». После этого они вместе посещали судебные процессы по делу «26 февраля» , чтобы поддержать подсудимых, мероприятия на День крымскотатарского флага и День памяти депортации. По словам свидетеля, Джелял видимо стал ему доверять, есть учесть, что созванивался при нем с Ризой. По телефону они говорили о некоем «деле», которое может совершить «Асан», которому нужно съездить «порыбачить на Арабатскую стрелку», где его проверят, сможет ли он справиться. А после 23 августа Джелял, по данным свидетеля, говорил с Ризой, употребляя фразы: «нормально сработали по трубе», «будете деньги скидывать?» и «ну, на ваше усмотрение». «Данилов» решил, что они обсуждают подрыв газопровода, о котором он узнал из новостей. 4 сентября, когда он узнал о задержании Джеляла, сам пришел в ФСБ сообщить о разговорах того с Ризой.
Это абсолютно выдуманная история. Мы смогли доказать, что такого разговора в указанное им время просто не могло быть. Он указывал на 26-27 августа 2021 года. 26 августа я был в дороге со своими друзьями из Киева в Крым, а 27-го весь день провел с семьей.
Более того, он попался на том, что якобы слышал этот разговор на крымскотатарском языке.
Я его спрашиваю: «А вы в общении с сотрудником ФСБ как приводили эти цитаты?». Он говорит: «На русском». Я говорю: «Вы предупредили, что разговор был на крымскотатарском языке?». — Нет.
Я говорю: «А как вы перевели разговор? Вы кто? Вы переводчик, вы эксперт языка, вы языковед, филолог?». — Нет, вот я сам.
Если даже предположить, что разговор был, о какой точности перевода может идти речь? Те фразы, которые приводили на русском языке, на крымскотатарском языке так не говорят, так фразу не строят, такие слова не используют. Перевести крымскотатарскую фразу таким образом просто невозможно. Это бы звучало иначе.
Более того, он говорит, что я упоминал какого-то Асана и его брата, и разговор был с неким Ризой. Мы спросили, о каком Ризе идет речь? Вам известно? — Нет. О каком Асане идет речь? Вам известно? — Нет. Я говорю: «Асан — это распространенное имя?». — Нет, это редкое.
Ну, тут мы уже рассмеялись просто, потому что Асан — это одно из самых распространенных имен, как и Риза, у крымских татар. В окружении есть десяток человек по имени Риза и десяток человек по имени Асан может быть.
Все попытки доказать мое алиби при допросе [троих] засекреченных свидетелей прерывались судьями. Они просто не давали нам задавать вопросы, а свидетелям не давали отвечать на наши вопросы. Мой адвокат Николай Полозов подсчитал, что на допросе одного из так называемых свидетелей суд отклонил 40 наших вопросов. Как ты можешь доказать, что этого не было, если суд не дает тебе задавать вопросы? Абсурд полный!
Все показания засекреченных свидетелей — ложь от первого до последнего слова. А все показания, как раз-таки засекреченных свидетелей, исключительно в отношении меня даны. Исключительно. Ни про Асана, ни про Азиза практически не упоминается, кроме вот того телефонного разговора, где есть некий Асан.
Один [засекреченный свидетель — «Сергей Данилов»] говорил, что слышал разговор. Другой [засекреченный свидетель] говорил, что якобы он перевозчик, и я его просил что-то забрать из Херсона. Никогда не просил, вообще таких обстоятельств не было! Мы уже там выявили очень четко, что этот человек не является перевозчиком, он не знает элементарных вещей, которые перевозчик должен знать.
Косвенным доказательством нашей правоты являются показания Эрфана Небиева, который реальный перевозчик, и я его хорошо знаю. И он в своих показаниях называет четко адреса и так далее. То есть явно демонстрирует знания Херсона, знания каких-то моментов, связанных с работой перевозчика из Крыма в Херсонскую область.
Засекреченный свидетель, который утверждал, что занимается перевозками несколько лет, не продемонстрировал этого знания. То есть он явно с этой профессией, с этой работой не был связан. Это придуманная легенда.
Ну, а третий человек [засекреченный свидетель] — он вообще фантазировал. Абсолютно.
Самое интересное, что если сравнить его показания, данные им письменно якобы следователю ФСБ, и показания, данные им непосредственно в суде, они явно разнятся. Там есть противоположные вещи. Это говорит о том, что человек перестарался.
Свидетель, так называемый Данилов, в суде рассказал ровно то, что написано в показаниях. И когда мы начали его вопросами «растягивать», он очень растерянный был.
Второй свидетель тоже практически придерживался показаний на бумаге, им как бы данных. Когда мы начали «растягивать его на шпагат», грубо говоря, он тоже стал теряться в ответах.
Видимо, учтя это, третьего актера, я условно так назову, взяли такого, немножко с фантазией. Ну, он явно перефантазировал. Он очень бойко отвечал, но нес такую околесицу, которая вообще… Он просто перестал придерживаться того, что «говорил» во время следствия. И вот в это надо было поверить.
Но верить-то там никому не надо было, потому что было очевидно, что следствие, прокуратура и суд действуют заодно.
«Нам не давали подымать голову»
Нариман Джелял. Фото: Стас Юрченко, Ґрати
Условия в первом СИЗО [СИЗО-1 Симферополя] были так себе. Это старое здание, довольно ветхое, обшарпанное. Нары, старые матрасы, подушки, одеяло. Потом уже принесли свежее. Телевизора не было.
Я был в спецблоке с самого начала, с первого дня. Небольшая камера для двоих, маленькое окошко где-то сантиметров 50х80, пять решеток, причем две решетки непосредственно на самой оконной раме заваренной с ячейками где-то 2х2. То есть свет практически не попадает туда. Свежий воздух, так, относительно.
Асан был в очень неприятных условиях. Его и Азиза кинули в карантин. Карантинные камеры находятся в полуподвальном помещении, там вечно текущая канализация, вонь страшная, сырость. Я по этим местам часто проходил, но в самих камерах не сидел.
Это СИЗО состоит из двух этапов: какое-то древнее здание, а сверху более-менее свежая надстройка. Вот этот полуподвальный старый свод, там просто страшный ужас. В карантине не дают чистого белья, не дают нормальных матрасов.
Асан пробыл там более двух месяцев, хотя обычно в карантине держат до двух недель. Его там специально так долго продержали, я уверен. Он описывал свое состояние, некоторые его сокамерники даже написали в суд свои показания. Они описывали, что он плохо спал, у него были панические атаки после пыток, что у него были ожоги на внутренней слизистой рта, что очень болел живот, он очень мало ел. На фоне стресса у него был очень сильно нарушен аппетит. Но суд отказался их вызывать, или каким-то иным образом из СИЗО включить [по видеосвязи].
Азиз справился немножко быстрее в силу своего характера. Азиз такой настолько светлый, позитивный парень, он просто, видимо, это все негативное постарался от себя побыстрее выкинуть. И даже когда мы встречались, он старался держаться очень так легко. Я не знаю, как ему это давалось, но он сам по характеру очень позитивный человек. И, видимо, это ему удалось.
Асан немножко такой сам по себе, с таким непростым психологическим внутренним устройством, и ему очень тяжело все пережитое далось. Думаю, до сих пор ему это аукается. Например, при всех возможностях увидеть своих детей, он боялся, чтобы дети приходили в места заключения и его видели. Для него это барьер. Он очень хотел их видеть, но жене запрещал. Вот настолько тяжело ему это далось. И он очень переживал за все происходящее, и как это будет. Я за него очень переживаю, как он там сейчас держится. Главное, чтоб держался.
Перевели меня [во второе СИЗО] 11-го мая, если я не ошибаюсь, 2023 года.
Как только я закончил ознакомление с материалами судебного дела, это уже после вынесения приговора, в сентябре, где-то всю зиму и весну 2023 года мы знакомились с материалами письменными в суде, а с аудиоматериалами в СИЗО. Нас выводили по очереди.
Я первый закончил, меня сразу этапировали во второе СИЗО (о новом следственном изоляторе на 340 мест в Симферополе стало известно летом 2022 года. По этому же адресу уже через месяц, в октябре 2022-го, зарегистрировали третий изолятор — СИЗО-8), где я пробыл до этапирования уже непосредственно в место отбывания наказания в начале октября 2023 года. Асан и Азиз прибыли, по-моему, через две недели, как только они закончили там ознакомление. Я знал, что они в соседних камерах сидят. Мы иногда мельком видели друг друга.
Там бытовые условия были лучше, но режимные — гораздо жёстче. Нам не давали подымать голову, мы ходили согнутыми, с заведенными за спину руками. На нас постоянно орали, заставляли перемещаться бегом. Купались мы там по пять, максимум десять минут. То есть ну очень неприятные там вещи были, такие унизительные.
Поэтому увидеть друг друга нам не удавалось, хотя мы знали, что человек рядом стоит, но ты не можешь на него посмотреть. Увиделись мы уже на этапе. Нас вместе вывозили с этого СИЗО, и по этапу мы уже друг друга увидели, пообщались, потом вместе сидели несколько дней в Краснодарском СИЗО. Потом нас с Асаном забрали в 22-ю колонию в Двубратском [в Краснодарском крае], где мы с ним провели три недели в транзитном пункте. Я не знаю, почему так допустили, но мы в одной камере с ним находились, общались. Я пытался его настроить, он — как-то меня поддержать.
К тому времени мы уже получили информацию, куда мы попадаем, нам смогли это передать. Азиз стартовал раньше, а я шел по этапу через три дня после него. Мы с Асаном выехали где-то в конце октября, но по дороге в Саратов его вывели в Волгограде, а я последовал на Саратов, потом проездом через Оренбург в Челябинск и через Новосибирск в Красноярск, где пробыл около недели. Наконец, 20 ноября я поступил в тюрьму города Минусинска.
Кого видел в СИЗО и тюрьме
За время заключения мне не попадались военнопленные: солдаты ВСУ, добровольцы, члены территориальной обороны или Нацгвардии. А вот политические заключенные, как крымские, так и с территории Херсонской, Запорожской, Луганской области, мне встречались.
В частности, в Минусинске сидели в тот период, когда я там был, Билял Адилов . Мы с ним не встречались, но сидели там в какой-то момент через стенку. У нас там была возможность коротко перекинуться словами. Непосредственно встречался я с Сейраном Муртазой , с Ризой Омеровым — мы в одной камере сидели с ним долгое время. Замечательный просто парень, хороший такой.
С Бекиром Муртазаевым, его не упоминают, по-моему, сейчас в списках [политических заключенных]. Он сидел и в Симферопольском СИЗО. И я, и Асан, и Азиз его знали. У него тоже 205-я статья и еще куча каких-то статей, связанных со взрывчаткой и экстремизмом. То есть стандартное террористическое дело, но он оказался немножко вне внимания. Я еще не проверял, есть ли он в каких-то списках на данный момент, но, несомненно, это сделаю. Мы познакомились, потому что его брат сидел со мной в СИЗО №1, якобы за нападение на сотрудников ФСБ как раз в день задержания Бекира. Там произошла авария, потому что брат следовал за «газелью», увозившей его брата, чтобы удостовериться, что его везут непосредственно в ФСБ, а не в какой-нибудь неизвестный подвал. И там действительно случилась просто авария. Это квалифицировали как умышленное нападение. Ему пришлось «признать» вину, но он тем самым получил условный срок. Сейчас вынужден находиться в Симферополе, отбывать условное наказание, а брат у него в минусинской тюрьме .
В последние дни, уже практически перед моим освобождением, в минусинскую тюрьму приехал Осман Арифмеметов — один из немногих, кого я знал до заключения. Мы часто у судов сталкивались на каких-то мероприятиях по политзаключенным. Он работал как гражданский журналист, часто брал у меня комментарии. Мы его встретили, я буквально пару раз его смог увидеть, обнять, поговорить с ним, благодаря тому, что и он, и я выходили на работу. Это был огромный плюс, что мы выходили, общались.
Из других регионов, это с Луганской области, был Артем Крикунов , такой парень замечательный, учитель биологии. И Юра Доманчук , он из Скадовска. С Юрой и с Артемом мы тоже сидели какое-то время в одной камере. С Юрой даже вплоть до моего освобождения. Но когда меня выводили, мы даже не успели попрощаться, потому что он еще был на работе, а меня быстро забрали. Я его не видел, даже «до свидания» сказать не успел. Но надеюсь написать им всем письма и надеюсь, что они дойдут, и я буду иметь возможность как-то с ними наладить общение.
«Просто, ты там нужен. Нам нужны те, кто с той стороны»
Освобожденные во время обмена украинские гражданские, 29 июня 2024 года. Фото: Рустем Умеров
25-го июня я вышел с утра, как обычно, по режиму на работу, проработал полдня. И когда конвоиры должны были забрать нас обратно в камеры, ко мне пришли два, их называют корпусные, — то есть люди, которые, как говорят, следят и отвечают за все, что происходит на тюремном корпусе. Это уже люди офицерского звания.
Пришли они и говорят: «Пошли с нами». Мы идем, а они говорят: «У тебя пять минут, сейчас быстро собираешься и выходишь из камеры». Я говорю: «А куда?». Он говорит: «Сами не знаем. Ты пойдешь в штаб». Почему, я спросил? Потому что у нас бывает, переводят из камеры в камеру, кого-то чаще, кого-то реже. Это обычная ситуация. Такое перемешивание заключенных. Я просто, поинтересовался, хотел знать, куда я буду идти. А тут «не знаю».
Я поволок все свои вещи в штаб, оставил там их в коридоре, пошел, посидел, и меня привели к начальнику оперативной службы. Он сразу мне сказал: «Ты ж понимаешь, для чего тебя позвали?». Я говорю: «Нет». Он говорит: «Ну, мы тебя отдаем на обмен, так что сейчас соберешь вещи, туда-сюда, все эти формальности пройдем, типа мы тебя отпускаем, и так далее».
И он добавил, сразу же, говорит: «Ну, ты же понимаешь, что в Крым тебе больше дороги нет, как и на территорию Российской Федерации? Просто, ты там нужен. Нам нужны те, кто с той стороны. Поедешь, будешь выступать на Совбезе ООН». Вот так даже. Я подождал, потом со мной начальник коротко поговорил. Ну, так, особо ни о чем, примерно то же самое. Ну и все. Дальше были формальности. Вернули одежду, я переоделся в свое, в чем приехал.
Мне там отдали последние письма, отдали деньги с моего счета, зарплату даже, 1600 с чем-то российских рублей. Они со мной. Я их как сувенир буду хранить. Единственное, что я такого забрал, — это бирка с робы с моей фотографией в день поступления в эту тюрьму. Забрал на память. Думаю, может где-нибудь потом использую. Забрал все мои книги, которые были со мной, письма, которые ко мне приходили.
Это было тяжеленько, конечно, но я все это дотащил. Под вечер — мне сложно сказать, пять-шесть вечера, наверное, это было — за мной приехали сотрудники ФСБ. Мне говорят: «Пройдем». Еще говорят: «Сними очки». Я сначала не понял для чего, пока не подошел к ФСБшникам. Они были в масках. У нас состоялся короткий разговор о том, что «ты не создавай нам проблемы, мы не будем тебе, как бы, ничего делать. Просто будешь следовать, выполняя все указания».
Все, они забинтовали мне глаза бинтом, сковали наручники, всучили сумки в руки, посадили в бусик, и мы поехали. Дорога там достаточно продолжительная, я не помню уже, пять-шесть часов до Красноярска ехать. Это при том, что им позволяется особо не соблюдать правила, они едут очень быстро.
Я сначала думал, что, возможно, повезут сразу в аэропорт или куда-то. Но нет, высадили в каком-то помещении. Когда развязали глаза, я увидел, что это Красноярское СИЗО. Я там уже был, поэтому место было знакомым. Ну и все. Меня заперли в камере. Одного. Камера была двухместная. И два дня просто приносили мне еду. Все, ничего больше не было. Абсолютно. Я просто один на один ходил, думал, не знаю, все что угодно. Какие-то продумывал варианты. Все думал, едут ли со мной Асан и Азиз. Очень хотелось, конечно. Или любые другие наши ребята.
И уже в последние сутки, рано утром по красноярскому времени, где-то часов в пять, за мной пришли. Заперли в боксик на выходе. Примерно через час появились те же самые ФСБшники. Опять забинтовали мне глаза, вручили мне сумки и мы поехали в аэропорт. Сели в обычный самолет, на обычный рейс Красноярск-Москва. Пять часов — мы прилетели, и меня передали другим.
Другие уже, я так понимаю, сотрудники ФСБ, посадили меня опять в бусик. Опять мы поехали. Но уже недолго, минут 30-40. И меня вот просто с одного в другой пересадили. Явно по сиденьям, ты ж понимаешь, и по тому, как ты заходил, что автобус уже побольше такой. Там мест, не знаю, на 12, наверное, на 15. Глаза как мне завязали рано утром в Красноярске, и развязали уже только на границе.
Я летел в обычном самолете с людьми. С завязанными глазами, с наручниками. Пассажиры, скорее всего, которые были где-то в поле зрения, или я был в их поле зрения, видели все.
Там произошла такая интересная ситуация, которая в принципе очень позитивная. Уже когда мы приземлились, стюардесса, я так предполагаю, что это была она, бортпроводница, стала требовать от ФСБшников, чтобы она дала мне воды. Она говорит: «Дайте ему воды». Они говорят: «Нет, он не хочет». Она говорит: «Ну как не хочет? Вы же летели 5 часов. Я же вам дала, вы же пили воду. А он тоже летел столько же, он наверняка тоже хочет воды». «Нет, он не хочет». И она уходит, я слышу по удаляющемуся голосу, что она уходит и говорит: «Ну, что бы он не сделал, он же человек».
Потом они сказали: «Вставай!». Видимо, пассажиры все вышли. Мы начали двигаться по проходу, и она по параллельному проходу, видимо, прошла — я вижу, что вот так рука мне стакан воды протягивает. Им уже было некуда деваться. Они говорят: «Возьми попей». Не скажу, что прям мне там пить хотелось, опыт таких путешествий показывает, что лучше пить поменьше, потому что это потом неудобство с туалетом и так далее. Я взял из благодарности, сделал несколько глотков, поблагодарил ее.
Вот такая теплая история была с совершенно незнакомым мне человеком. Казалось бы, они должны были бояться, но, видимо, что-то подсказывало этому человеку, что здесь все не очень так, как кому-то представляется.
Меня посадили в автобус, и я потом уже по ходу движения узнал, что я в нем не один такой. Потом, когда мы остановились, и нас выводили, кому для чего надо, я посчитал, что нас пятеро, услышал, что среди нас женщина. Ехали мы долго, утомительно долго. Я там дремать пытался. В такие моменты опыт подсказывает: отдыхай, потому что не знаешь, что будет дальше.
Я в это время еще допускал, что это может быть какой-то розыгрыш. До конца не верил, что это идет обмен, мало ли, думаю, куда нас везут. И только, когда мы доехали уже там, не помню куда, уже это было под вечер, нас передали уже, я так понимаю, каким-то ГРУшникам. Просто они другие по поведению люди были. Более такие жесткие, неприятные. Сказали, что мы будем лететь на вертолете три часа.
Посадили нас в этот вертолет. Это было для меня уже самая утомительная часть. Во-первых, там случилась неприятная ситуация. Нас повели по нужде, сказали сходить, потому что три часа будем лететь, там нигде не остановишься. И один [из них] очень неприятные слова мне сказал. Я ему, в принципе, спокойно ответил. Ему, видимо, это не понравилось. Нам заменили в этот момент наручники на пластиковые стяжки, и он специально так рванул и затянул мне их. Так сильно, что там уже было нарушение кровотока. Пока мы ехали на каком-то микроавтобусе к вертолету, это заняло где-то полчаса, я терпел.
Нариман Джелял надевает браслет в цветах украинского флага на Михайловской площади в Киеве. Фото: Стас Юрченко, Ґрати
Но уже в вертолете я обратился к старшему. Я по голосу сужу, он был более-менее адекватный. Я ему сказал: «Посмотрите, у меня затянуты руки. Вы повредите мне их просто». Он приказал ослабить. Мне ослабили так немножко. При этом со словами «не вздумай их снять», хотя это физически невозможно, «иначе мы тебе и ноги стянем». И я сидя, как на пенечке, на какой-то скамеечке, там не облокотиться, ничего, так три часа просидел, не знаю, как там остальные, стараясь особо не шевелиться, чтобы не вызвать внимания этих товарищей.
Потом мы приземлились, нас быстро-быстро повыхватывали, посадили в маршрутку и сказали: «Сейчас у нас последняя стадия».
Когда мы сели в вертолет, я понял, это уже слишком большая заморочка для них, нас точно везут на обмен. Вот это уже было такое осознание того, что да, это будет. Хотя была усталость неимоверная. И когда нас уже сняли с вертолета, посадили маршрутку и сказали, что это самая короткая часть нашего пути, мы сейчас приедем на точку, с нас снимут наручники, снимут повязку, смотрите в пол.
Нас посадили в маршрутку, по-моему, это был спринтер с такой высокой спинкой, и руки заставляли одевать на спинку, из-за чего давление стяжек на руки было очень болезненным. Мы проехали, не знаю, минут 20-25 — остановились. С нас вот так ножницами достаточно грубо посрезали повязки. Я думал, хоть отмотают — срезали. Причем один так смешно решил пошутить, кому-то из моих товарищей по беде и по освобождению бросил этот бинт и сказал: «Можешь забрать на память». Но начальник сказал: «Нет-нет-нет. Все забрать».
И вот они срезали наручники, срезали повязки, сказали: «Смотрите вниз». Вытащили сумки, вывели нас, построили, сказали ждать. И мы уже по привычке руки за спины, это уже такой рефлекс у тебя. И тут начальник, их главный, решил проявить какую-то доброту или порисоваться перед украинскими коллегами, сказал: «Да ладно, опустите руки по бокам».
Самое замечательное — это когда пришли наши. Они очень заботливо, вежливо с нами общались. Это первые слова были «добрый день» українською мовою. «Расслабьтесь, мы рядом с вами, мы вас сейчас заберем». Поднимите головы, смотрите по сторонам спокойно, разглядывайте что хотите. Не бойтесь ничего. Все, мы с вами». Единственное, они говорят: «Секундочку, подождите, мы просто обязаны вас идентифицировать».
Проверили нас там по каким-то распечаткам, отфотографировали. Тут как раз мы увидели, что каких-то пятерых мужчин привели, отдали тем. Мы на эти же такие инвалидные старенькие коляски, на которых они привезли свои вещи, тоже погрузили. Единственное, женщина с нами была, у нее была проблема с ногой, ее посадили в тележечку и повезли. Мы поехали через фортификационные сооружения, перекопанные рвы. Там я увидел, что это Беларусь, что это Волынская область Украины.
Нас сразу встретило несколько бригад «скорой помощи», проверили. Тогда каких-то страшных показаний у меня лично не было. Дали сразу попить, дали какое-то печенье, поснимали немножко наши впечатления. Какие-то кадры из них попали, я так понимаю, в информационное пространство. Не знаю, все ли. Дали нам немножко очухаться, но сказали: «Ребят, надо двигаться, нас ждут в Киеве».
Мы снова сели на вертолет, только это уже было совершенно по-другому, нормально. Смотрели в иллюминатор. Ребятки, наши военные, они молодцы. То есть они хватали у нас сумки, говорят: «Все-все-все, мы сами все погрузим. Все, не переживайте». Помогали подняться, угостили апельсином, воду постоянно предлагали, то есть очень такая заботливая, теплая была атмосфера. Мы сделали посадку по пути где-то с дозаправкой. Примерно за три часа мы прилетели в Киев, в аэропорт, и там уже кадры нашей встречи. Они уже, в принципе, достаточно известны были.
Всю дорогу я на что-то надеялся. Хотя я думал, пока был в Красноярском СИЗО, что, возможно, Азиз где-то тут. Когда меня выводили — напоминаю, я ничего не видел, но, судя по звукам, я ехал один — но все равно допускал: может быть его раньше увезли, меня почему-то задержали, кто знает.
Потом уже, когда мы ехали в автобусе, я знал, что пять человек. Словом, все равно каждый из них что-то там просил. Я не слышал их голосов. Ни Асана, ни Азиза. И к концу дороги я уже понял, что их нету, скорее всего, в автобусе вместе со мной. Очень было жалко.
Потом, когда я уже увидел, с кем я освобожден, я очень рад за этих людей. Просто рад. Мы познакомились, общались, замечательные люди. Но мне, конечно же, это такое субъективное чувство, хотелось, чтобы были Асан, Азиз или просто кто-то из крымских ребят, которых я знаю или про которых я слышал. Но я всегда умел принимать данность: так вот, как есть, сейчас вот так. Тюрьма меня еще больше этому научила. Потому что там просто такой образ жизни. Ты живешь сегодня. То, что есть, то есть. Что-то предполагать, фантазировать — себе хуже. Там это психологически неверно вообще делать. Поэтому я просто наслаждался тем, что есть.
«Ключи от решетки находятся на стороне Российской Федерации»
Нариман Джелял. Фото: Стас Юрченко, Ґрати
Пока я ехал на обмен, крепла уверенность в том, что я буду прилагать максимум усилий со своей стороны, чтобы и все остальные оказались на свободе. Я понимаю, наверное, что роль моя не такая, может быть, большая, но хотя бы то, что я смогу сделать. Исходя из того, как происходят эти обмены — по тем скудным рассказам, которые мне известны, а мне рассказали очень мало, потому что это довольно непубличная информация — происходит это очень сложно, все меняется буквально в какие-то моменты.
Президент Украины на личной встрече мне сказал, что изначально было в списке пять крымских и крымскотатарских заключенных. Мустафа Джемилев называл эти фамилии в . В итоге только я. Почему так? Можем гадать, предполагать. Есть, как есть. Хотя мне все говорят, что будем вытягивать всех и каждого. В какой очередности? Когда это будет? Никто ответить не может, потому что ключи от решетки находятся на стороне Российской Федерации. Украина готова освободить всех сегодня, всех на всех обменять: и военных, и гражданских. Россия не хочет. То есть не от Украины это зависит. Россия не хочет, Россия сопротивляется. Поэтому все, кто рассуждают на тему, почему кого-то освободили, кого-то не освободили, почему какая-то очередность, почему так, а не иначе, должны четко понимать: виновные в Москве, не в Киеве. В Киеве просто пользуются какой-то возможностью небольшой, открытой, и добиваются освобождения хотя бы кого-то. А в какой-то момент решается, что это они. Но надежды терять ни в коем случае нельзя.
Со мной из десяти гражданских были двое человек, которые уже семь лет находились в неволе. Семь лет они ждали. И в итоге дождались, были освобождены. И поэтому сколько бы времени не прошло, не надо отчаиваться, нужно верить. И Украина не забывает, в списке практически все есть. Я написал тех, кого видел. И обязательно прослежу благодаря хорошим отношениям с уже Офисом омбудсмена и представительством Президента, с правозащитниками, есть ли те, кого я знаю, в этих списках политзаключенных. Буду настаивать, чтоб туда включили тех, кого я точно уверен, что они там.
Пусть все будут уверены: работать будут по всем. Сейчас, например, у меня была встреча лично и с Дмитрием Лубинцом, и буквально вчера по его приглашению я участвовал в онлайн-встрече с турецким его коллегой, Шерефом Малкочем. Обращаясь к нему, я обратил внимание на тех политзаключенных, чье состояние здоровья просто кризисное. Там есть огромный риск их здоровья, не только здоровья, но и жизни. Я привел в пример Тофика Абдулгазиева (Тофик Абдулгазиев, активист из Симферополя, приговорен к 12 годам заключения по делу Хизб ут-Тахрир, в марте 2024 года был госпитализирован в тюремную больницу в критическом состоянии. Похудел на 40 килограмм и приобрел в заключении туберкулез, пневмонию). Говорил о нем, говорил, что должен был состояться как раз суд по рассмотрению его заболеваний и невозможности пребывания в местах лишения свободы, этот суд был перенесен на 6 августа. Каждый день ему дорог: и для того, чтобы побыть с близкими, и для того, чтобы попытаться спасти жизнь этого человека. Но суд откладывают по каким-то непонятным техническим причинам.
Вот так распоряжаются жизнями людей. Это при том, что есть уже люди, умершие в застенках Кремля. Поэтому работа ведется, и я уже к ней в какой-то мере подключился. Я просто обязан это сделать, это мое внутреннее обязательство. Я по-другому просто не смогу.
Общаюсь уже с родными политзаключенных, в частности, тех, кого я видел или кого знаю. Рассказываю, какие они были, что с ними там. Потому что не каждый заключенный рассказывает, что там на самом деле. Что-то и я не буду рассказывать, потому что это личное, это остается. По крайней мере, я видел их здоровыми, видел их в нормальном состоянии, в принципе, не вызывающим серьезные опасения. И мне важно получить от них какие-то сигналы, какие-то моменты, чтобы я мог, вооружившись этим, двигаться, работать.
На днях был в офисе «Крымской платформы». Там [представительница Президента Украины в АР Крым] Тамила Ташева и другие. Я перед ними стою и говорю: «Вот я понимаю, что иногда вам не хватает понимания или, вернее, не хватает видимого результата вашей деятельности. Вы вот бьетесь-бьетесь, а вот, говорю, стою я, ваш конкретный результат».
Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
