«Такой, как ты, адвокат не нужен». Монолог Марины Мищенко, бывшей военнопленной из «Айдара», — о Еленовке, донецком СИЗО и российском суде
Марина Мищенко на заседании Южного окружного военного суда в Ростове-на-Дону. Фото: Медиазона
13 сентября 2024 года состоялся очередной обмен пленными между Украиной и РФ. Среди женщин, которых тогда вернула Россия, была Марина Мищенко, санитарка 24-го отдельного штурмового батальона «Айдар». Ей было 25 лет, когда она попала в плен. Это произошло 11 марта 2022 года во время наступления россиян на Волновахском направлении. Сначала женщину содержали в Еленовке, а затем в Донецке, где подвергали пыткам и обвинили в терроризме за службу в «Айдаре». Затем военнопленную перевезли в СИЗО-1 в Ростове-на-Дону и вместе с еще 17 бойцами «Айдара» начали судить.
В 2016 году «ДНР» признала батальон «Айдар» террористическим, а в 2023-м Россия внесла его в список террористических организаций. Фактически бойцов «Айдара» судили за службу в батальоне. Это противоречит международному гуманитарному праву, которое запрещает преследовать военных за участие в боевых действиях, и является преступлением.
Мищенко была одной из двух женщин в этой группе пленных, другая — 56-летняя врач Лилия Прутян. Обеих обменяли ещё до оглашения приговора.
На заседании 12 сентября суд принял решение выделить их дело в отдельное производство «по факту применения представителями силовых структур Украины запрещённых средств и методов ведения войны». На какой стадии находится это дело — пока неизвестно.
Приговор мужчинам, оставшимся в плену, был оглашен в октябре этого года. Их приговорили к лишению свободы на срок от 15 до 21 года.
После возвращения домой Марина Мищенко прошла реабилитацию и вернулась к гражданской жизни. В монологе она вспоминает о плену, суде и освобождении.
«Они целенаправленно искали бойцов «Айдара»»
Наш медпункт находился в селе Петровское Донецкой области. Россияне начали очень активно наступать.
У нас было две эвакуационные машины, и мы услышали, как взорвалась одна из них. Поскольку россияне не смогли её открыть, они просто расстреляли ее, и машина взорвалась. И мы поняли, что уже никуда не уйдем. Грубо говоря, машины стояли через дорогу, не возле нашего дома — специально, чтобы не выдать, где мы находимся. Но россияне обходили все дома и зашли в наш. Их было бесчисленное множество, это были ахматисты все эти люди.
Нас было шестеро в медпункте: начальник медицинской службы, два водителя, врач, санитарный инструктор и я. И всех шестерых нас вместе забрали.
Там многих забрали, я [позже] узнала. Нас свозили в одно место, в школу в селе Петровское. Начался очень сильный минометный обстрел, очень сильный, здание просто сыпалось. Это наши их обстреливали — не знали, что нас взяли в плен: связь глушили. Я получила контузию и была без сознания. Меня связали. Русские нас просто забросали на танки: девушек отдельно, парней отдельно.
И дальше нас возили. Очень долго. Взяли 11 марта, и я попала в донецкое УБОЗ 19-го. Возили по своим позициям. Пытки, допросы, всякое такое.
Они целенаправленно искали бойцов «Айдара». Сами нам об этом говорили на допросах. Я слышала их разговоры, что за голову такого-то или такого-то — у них награда.
Я и другие девушки говорили, что мы медики, — они не верили. Спрашивали разведывательные данные: позиции, техника, вооружение, где что стоит, где кто находится. Я говорю: откуда мне знать, у меня должность санитара медицинского пункта? У меня [нет] офицерского звания, нет никакого доступа. Они не верили. Говорили, что нет, ты — снайпер, будто у них есть доказательства, показания других, что я проходила обучение.
Я говорю: ну, вы что, шутите? Я — медик. Они: нет. Настаивали вплоть до самого обмена, они все, где бы я ни была, что мы с Лилей Прутян — снайперы.
«В Еленовке я пробыла месяц»
Им было все равно: девушка, мужчина. Скованы руки, глаза завязаны. С нами был дедушка — гражданский, которому было за 70, — его они и палками, и всем, чем только можно, избивали. Всех нас.
В 21 час 19 марта нас привезли [в помещение донецкого УБОПа], а под утро — в Еленовку .
В Еленовке я пробыла месяц. Там встретилась с Лилей [Прутян] — я удивилась. Ее в том же селе [Петровское] забрали другие россияне. Она сказала, что уже в УБОЗе знала, что встретит меня в любом случае, потому что обо мне активно задавали вопросы.
Лилия Прутян и Марина Мищенко в Южном окружном военном суде Ростова-на-Дону. Фото: Медиазона
В Еленовке девушек и парней держали отдельно. Условия там были ужасные: воды нет, холодно, антисанитария. Смены [надзирателей] там были ужасными. Женщин старались вообще не трогать, это повезло. А вот парней там… Как принимают, как привозят новых, — мы просто сидим и рыдаем. Они стояли под [нашими] камерами, тюремные надзиратели их там просто убивали. И мы это слышали.
Были Кирилл и Юра [сотрудники колонии Кирилл Шакуров и Юрий Дмитренко], которые там издевались над парнями. Там все знали. Еленовка, Кирилл и Юра — все такие: ммм, понятно.
Экс-руководство колонии в Еленовке получило подозрения из-за смерти девяти «азовцев» от ранений
Сначала мы были в ДИЗО (дисциплинарном изоляторе). Ну, там были все, потому что [пленных] было мало. Но перед тем, как начали завозить «азовцев» с «Азовстали», когда те сдались, начали массово развозить всех по тюрьмам.
«Вам ничего не положено, вам ничего нельзя, вы забыли, кто вы такие»
18 апреля 2022 года меня вывезли. За мной пришёл конвой, говорит: «За тобой приехали». Я говорю: «Кто?» Говорит: «На выход». Я такая: «Ну, ладно». Вышла, мне надели наручники: «На вас заведено дело такое-то, вы подозреваетесь в том-то».
В Еленовке ко мне приходили какие-то следователи. О том, что идет следствие, они не говорили. Потом просто поставили перед фактом — на выходе из Еленовки [сообщили об уголовном деле]. И отвезли в прокуратуру. Из этой прокуратуры отвезли в донецкий СИЗО.
Ну, донецкий СИЗО — это вообще замечательное место. В камерах.
Поселили нас в таких ужасных камерах! Маленькое окошко, сквозь которое даже неба не было видно, видна была земля или цементный пол и [соседнее] здание — и всё. И даже чтобы это увидеть, нужно было залезть на батарею, держаться за решетку на окне. Камера была рассчитана на двоих — а нас четверых туда засунули. Потом перевели в другую камеру, ещё хуже.
Мы там неделю пробыли. Холод ужасный, мерзли. Потом нас перевели в подвал. Когда стало больше людей — в другую камеру, тоже холодную, там вообще ничего не было. А потом, когда начали привозить много девушек [пленных] из Еленовки, нас перевели в ещё одну камеру, уже другую, окончательно, там мы и сидели до самого отъезда в Ростов. Десятиместная. У нас там было 22 человека.
Каждый выход из камеры [в донецком СИЗО] был каторгой: никто не хотел выходить, потому что могли и избить, и повалить на землю несколько десятков раз, и головой можно было удариться о железные косяки. Это постоянно. Плюс — постоянно в мешках на голове, обосранных кошками и неизвестно кем ещё.
Полная антисанитария! Стены сыплются, потолки сыплются. Невыносимая сырость, грязь! Матрасы дали какие-то — на них раз сто кто-то умер и сгнил. Вещей никаких [нельзя было иметь], средств гигиены — тоже никаких. «Вам ничего не принадлежит, вам ничего нельзя, вы забыли, кто вы такие?!»
Был даже такой период — там же Донецк обстреливали и воду им перекрыли — когда они нам принципиально не давали воду больше недели. Не то чтобы помыться — об этом вообще речи не шло. Я не знаю, проводили ли они там какие-то эксперименты над нами, но мы просто начали гнить. Гнили заживо, просто просыпаешься, а ты в каких-то там гнойных волдырях, потом просыпаешься ещё больше, опухаешь, разбухаешь. Я заснула нормальной, просыпаюсь — у меня нога раздулась, вся в гнойниках вот таких больших. Медика зовешь, он говорит: «А вы — стиральным мылом». Мы говорим: «Вы серьёзно? Состояние уже передгангренозное, вы серьёзно?» Он: «Стиральным мылом».
Мы выяснили, что это было у всех. Там, где пленные сидели в подвале, у всех практически такое было. Какая-то инфекция, что-то подсыпали, мы не знаем.
Тогда в Ростове их начали проверять. Ведь нас должны были судить в Ростове. Администрация испугалась того, что их там ждет, что с ними, короче говоря, будут «ай-яй-яй» делать. И пришла врач, стала светить фонариком на нас, на всех. Она, как только нас увидела, так и на задницу села. «А как это, Господи, ой, ужас, ужас, ужас». Дали лекарства, более-менее привели нас в порядок.
«Очень приятно посидеть среди покойников»
В СИЗО следователь из ДНР подошёл ко мне: «Подписывай бумажки». Я говорю: ничего я не буду подписывать, у меня есть полное право на адвоката. Он говорит: «Такому, как ты, адвокат не нужен». Типа, он тебя не спасёт. Я говорю: я не буду подписывать. Он говорит: сейчас отпиздим, подпишешь всё равно. И я подписываю (понятно, не хотелось, чтобы били), что я виновна во всех этих преступлениях, которые они мне инкриминируют — всю эту фигню. Что это захват власти, пособничество терроризму.
У нас раз 3-4 был суд по продлению сроков содержания под стражей. А потом нас начали судить [в Южном окружном военном суде в Ростове-на-Дону].
Они из нас сделали группу [с участием 18 обвиняемых айдаровцев] — мы были в шоке. Но так мы хотя бы узнали, что наши ребята живы. О некоторых думали, что они погибли, и мы очень обрадовались, когда узнали, что это не так. Мы увиделись, когда нас вывозили к психиатру [на экспертизу во время следствия в Донецке].
Говорю им: очень приятно посидеть среди покойников. А они мне: взаимно, мы думали, что вы погибли.
Бойцы батальона «Айдар» (Марина Мищенко в центре) в Южном окружном военном суде Ростова-на-Дону. Фото: Медиазона
Нас увезли в Ростов в июле 2023 года. Мы думали, что в Ростове будет гораздо хуже. В ростовском СИЗО-1.
Покричали [на нас], немного с ребятами так «поздоровались». Но я потом спрашивала у них, они сказали, что это «погладили по голове», по сравнению с тем, что было в Донецке. Дальше никто никого не трогал
В суде они начали нести свою чепуху, все эти обвинения. Мы на суде говорили, когда отвечали, что защищали свою страну. Так какие же мы подсудимые? Мы — военнопленные. Но разговариваешь [со судом и следствием], как со стеной, просто. Я вину не хотела признавать в суде. Почему я должна её признавать? Мне говорили, что светит 15 лет, всего, мол. Всего?!
Как нас доставляли на суд! Это ужас. Крики, наручники, руки держать за спиной. У ребят — кандалы, как в фильме «Зеленая миля». Как в Америке смертников водят. Да, на ногах цепи, на руках цепи вот такие, соединенные, в позе ласточки. Носом в землю смотришь. Они нас, как скот, возили: то бросали [на пол], то ещё что-то, кричали. Короче говоря, из злобы пытались сделать всё, что только можно.
Мы заявляли о таком обращении в суде, но судья говорил, что это не в его компетенции — пусть мы говорим об этом с адвокатами.
У нас дело уже дошло до допроса [обвиняемых], потом должны были быть прения. Но допроса у нас не состоялось, мы уехали [на обмен] с Лилей.
«Дважды нас вывозили и возвращали в ростовское СИЗО»
9 сентября [2024 года], в понедельник, к нам [в ростовском СИЗО] пришли, назвали фамилии девяти женщин из «Азова» и наши с Лилей — получается, 11 человек. Мы: куда, к врачу? Потому что мы перед этим жаловались. Там главная врач такая не очень. Обращаешься к ней, а она говорит: «Зачем ты пришла? Ты здорова, уходи».
Потом они [тюремные надзиратели] заходят: «Раздевайтесь». Фотографировали все синяки, татуировки, шрамы, раны. Если какая-то рана — описываешь. Мы думали, что нас снова куда-то везут, в какое-то другое СИЗО. Или, может, адвокаты добились, чтобы вроде бы выяснить, бьют нас здесь или нет.
А потом ночью к нам приходят, говорят, что в 3 часа этап. Мы спросили, куда. Нам не ответили.
Мы собрались. Сколько уже раз нас возили, прятали. Когда происходил обмен — нас куда-то прятали. Ну, думаем, куда-то снова поедем «на каникулы». Бывало так, что поступала информация, будто нас должны обменять. И тогда нас резко забирают, спонтанно. А позже мы узнаем, что через день-два после нашего отъезда был обмен. Дважды нас вывозили и возвращали в ростовское СИЗО.
В третий раз мы уже не ждали [что будет обмен].
Обмен 13 сентября 2024 года. Фото: Telegram-канал Владимира Зеленского
Мы слышим, уже в «воронке» (автозаке): «Давайте быстрее, мы опаздываем на поезд, их нужно везти на поезд». Узнали, что это поезд «Ростов—Москва». Ехали в купе с решетками, по несколько человек в купе. Но до Москвы мы не доехали — приехали в Воронеж. Оттуда на автозаке ещё куда-то ехали. Нас привезли в СИЗО, мы там переночевали. Нас — обратно в автозак, на поезд, с поезда — снова в автозак. И вот так мы доехали до СИЗО в Брянской области.
В последнем месте дислокации, откуда нас забирали на обмен, нас подключили [по видеосвязи] к судебному заседанию. Суд был 12 числа [сентября], в четверг. Я не ожидала.
Мы даже немного с ребятами поговорили. Мы увидели ребят, попрощались с ними, сказали, что любим их, ждём, чтобы они как можно скорее оказались дома. Ну, мы уже немного догадывались [об обмене], но ребята [раньше] догадались, когда нас забрали.
Нас сняли с дела, передали дело на дорасследование прокурору и приписали ещё кучу статей.
Рано утром я лежу на кровати, на втором этаже, смотрю в окно. Говорю: «Девочки, у меня галлюцинация или это правда?» Я вижу два белых автобуса. Они все вскочили, говорят: «Да нет, правда». И мы ждали. А потом смотрим в окно — а автобусов уже нет. У нас такая паника началась!
Оказалось, это были не наши [автобусы], это просто люди приехали. Потом открываются ворота: на выход. И мы такие: «Куда же?» Нас вывели. Мы слышим, как сотрудники ФСБ говорят: «Да, сейчас загружаем их в автобус».
И мы такие: «Да хватит уже!» Открываются ворота. «Забегайте в автобус!» И мы видим эти автобусы. И понимаем, что, похоже, мы точно едем на обмен!
Мы ехали, мы плакали, мы ехали. И это было очень…
Вот нам говорят: на выход. Мы смотрим на часы в автобусе — 13:13, пятница, 13-е. Это было чудесно! Мы не могли поверить в это, сколько времени прошло, как это было. Это были слёзы, сопли. Это невероятная радость. Казалось, ну, вот закроешь глаза, откроешь — а это просто сон был.
«Раньше я не боялась крови, а сейчас боюсь»
Марина Мищенко после освобождения из плена, фото из личного архива Мищенко
Не верилось. Первую неделю [после обмена] ты вообще засыпаешь, а потом просыпаешься из-за кошмаров, сам себя будишь, дрожишь во сне. Открываешь глаза, смотришь, не понимаешь, где ты, потом начинаешь приходить в себя, понимаешь, что уже дома, всё хорошо, ты на реабилитации. И так повторялось долго. На реабилитации я была до начала декабря. Сейчас сплю как ангел.
Я уволилась [со службы]. Устроилась на гражданскую работу. Я хочу семью, я хочу, чтобы всё было нормально, детей. На реабилитации познакомилась со своим нынешним мужем.
Работаю, но не в медицине. В медицину, может, и не вернусь. Просто не могу теперь видеть некоторые вещи после всего этого. Раньше я не боялась крови, а сейчас боюсь. Я её вижу — у меня сразу возникают такие воспоминания на фоне этого.
Матеріал підготовлено за підтримки Міжнародного фонду «Відродження». Матеріал представляє позицію авторів і не обов’язково відображає позицію Міжнародного фонду «Відродження».
Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
