«Они могут разрушить наши города, но не историю и память». Монолог приазовской гречанки, которая спаслась из Мариуполя, но хочет вернуться, чтобы отстроить город

В Мариуполе остается больше 160 тысяч людей. Такую приблизительную цифру назвал мэр города Вадим Бойченко в эфире телемарафона «UA Разом» 28 марта. И он, и президент Владимир Зеленский, и жители города подтверждают, что в Мариуполе — гуманитарный кризис и практически тотальный информационный вакуум. Вся социальная инфраструктура была уничтожена в первые дни вторжения российских военных. 90% домов так или иначе пострадало. Несмотря на это, ни военные, ни государственная власть не согласились на ультиматум минобороны России о сдаче города.

«Гуманитарные коридоры» официально открыли лишь во второй половине марта, до этого люди выезжали на свой страх и риск. Кто на своем транспорте, если удавалось найти бензин, кто ждет эвакуационный конвой, кто-то пытается уйти пешком.

«Ґрати» пообщались с переводчицей новогреческого Афиной Хаджиновой, которая, хоть и уроженка Мариуполя, но в последнее время жила возле Киева. Она приехала в Мариуполь за несколько дней до вторжения, чтобы сопровождать съемочную группу греческого телеканала, после чего несколько недель жила с мамой в окруженном городе, и потеряла связь с братом и его семьей, которые там остались. Ей удалось эвакуироваться 15 марта, но она хочет вернуться — чтобы сохранить уникальный архив своего отца о ее народе — приазовских греках, и отстроить город.

Фотография Афины Хаджиновой в этом монологе — мариупольского фотографа Евгения Сосновского. О нем до сих пор нет никакой информации.

«Я думала, как сказать маме, что началась война»

Мы сейчас Разговор состоялся 18 марта  на границе с Польшей — вчера выехали из Запорожья на эвакуационном поезде в польский Хельм.

В последнее время я жила неподалеку от Киева — в Гостомеле, работала переводчицей новогреческого языка. Одна съемочная группа телеканала из Греции попросила меня сопровождать их в Мариуполь для подготовки материалов о возможном российском вторжении. Я родом из Мариуполя, здесь живет моя мама, мой брат с семьей и родственники.
Мы приехали с журналистами в понедельник, 21 февраля — за несколько дней до вторжения. Я до последнего не верила, что будет наступление. Хотя это было и не наступление, а уничтожение. Я давала много комментариев греческим каналам, рассказывала о линии обороны и что мы защищены… Но не ожидала, что все так случится…

Через два дня после приезда в Мариуполь я видела, что некоторые магазины техники вывозят товар, закрываются, но люди вели себя, как обычно — покупали какие-то продукты, товары, ажиотажа не было. 24 [февраля] утром я проснулась и прочитала в новостях, что началась война. Моя мама тогда еще спала, и я думала, как ей сказать, не могу ее оставить, не сообщив. Я разбудила маму и сказала. Мы попрощались, и я ушла снова работать с журналистами. Я работала с ними четыре дня, дальше они не нуждались в моих услугах, и вскоре уехали. Да и работать было очень сложно — перебежками по городу из-за постоянных обстрелов, в последнее время находились, в основном, возле Генконсульства Греции.

Я узнала, что греческое консульство планирует эвакуацию тех, у кого есть греческий паспорт. У нас с мамой есть, но мама не хотела никуда ехать, а я не могла ее бросить. Мы не верили, что здесь будет такой ад.

К тому же, у меня в Мариуполе живет брат с женой и двумя девочками — 6 и 15 лет. У невестки — лежачая мать уже год после инсульта. Они не могли выехать, это же не просто — собрал вещи и уехал. Лежащего человека тяжело эвакуировать.

«Две недели мы не раздевались вообще»

До 2 марта в городе еще была мобильная связь, до конца февраля было отопление, свет и газ. Но потом все отключили. Запасов продуктов было немного: какие-то крупы, мука. Я просила маму сделать запасы, она что-то купила, но не много. У нас было пол палки колбасы, сыр. Я как-то забежала в супермаркет, там уже были пустые полки, но я смогла еще найти какие-то продукты, в основном подороже — какие-то чипсы, сыр, кофе, десерты, масло. В общем брала все, что видела. У нас даже запасов туалетной бумаги не было.

Мариуполь. Фото: телеграм-канал «АЗОВ — Маріуполь»

Когда не стало света и газа, соседи начали обустраивать во дворах мангалы, ставили бочки, палили дрова. Но дрова быстро заканчивались, тогда спиливали деревья во дворах и вокруг. Жители выносили все, что было у них в холодильниках. Нам с мамой было достаточно поесть каши. Питались, чем могли. Три раза в день пили чай или кофе — это было обязательно. Была проблема с питьевой водой. Когда закончились запасы из-под крана, люди начали ходить к кринице в парке, носит оттуда. В очереди приходилось стоять по несколько часов, часто мины свистели над головой. Я молилась только, чтобы за это время ничего не случилось с мамой.

Было очень холодно, особенно ночью. Мы две недели не раздевались вообще, только добавляли какие-то свитера, чтобы согреться. Когда приехали к подруге в Запорожье, я первый раз увидела свои ноги, они были в ужасном состоянии.

«Мама начала печь оладушки на костре, пышки, делать овсянку. Детям очень нравилось»

Каждый день я плакала с утра до обеда, дальше как-то успокаивалась. Потом начала читать книжки, чтобы отвлекаться. Прочитала две «Франчески» Доржа Бату. Правда, вторую не дочитала, книжка так и осталась в квартире.

9 марта мы решили пойти к брату — на другой конец города, потому что не знали, как у них дела. Мы потихоньку шли пешком. Через два часа дошли до волонтерского центра, чтобы узнать, можно ли идти дальше. Там я случайно встретила свою подругу с семьей, их район сильно обстреливали, и они хотели переехать в другой район города. Мы забрали их к себе. Стало как-то веселей.

Мама достала свое варенье, которому было лет пять и раньше никто не хотел его есть. Еще у нее было очень много меда — всегда делала запас, и она начала печь оладушки на костре, пышки, делать овсянку. Детям очень нравилось. Пышки — особенно. Дети даже говорили родителям: а давайте не будем отсюда уезжать.

«Я — не верующая, но в Мариуполе очень много молилась»

15 марта к нам во двор приехала полицейская машина. Мы вышли узнать какие-то новости. Вообще не надеялись, что что-то скажут, поскольку, как правило, они не рассказывали ничего. Но там был полицейский из нашего дома. Он сказал, что спокойно со стороны Мелекино и Мангуша. Сергей — муж подруги — спросил, можем ли мы поехать туда, он сказал, что не знает и не может ничего гарантировать. О том, что в этот день был открыт гуманитарный коридор, и речи не было. По-видимому, они сами не знали об этом.

Мариуполь. Фото: телеграм-канал «АЗОВ — Маріуполь»

Мы пришли в квартиру, и Сергей с женой решили, что будут пробовать уезжать. Они сказали: у вас есть час, чтобы принять решение. Мама говорила — как я решу. Мне сложно было решится, и днем, и ночью нас бомбили со всех сторон.

На всех греческих каналах, на которых я включалась, пока была связь, говорила: молитесь за нас. Я — не верующая, но в Мариуполе очень много молилась. В эти дни я верила в Бога. Наш дом не пострадал вообще. Как будто, Господь закрыл его руками. Хотя вокруг были попадания, мы видели, как падают бомбы.

Мы решили не эвакуироваться. Я попросила подругу лишь подвезти меня в волонтерский центр, чтобы снова спросить о районе, где живет брат — можно ли туда пойти. Приехали, там сказали, что лучше не соваться.

В центре я увидела волонтеров, гражданских активистов. Некоторых я знала. Многие из них записывались на эвакуацию. Их мнение, позиция много для меня значили. Я поняла, что даже они уже не выдерживают, и решила, что нужно уезжать. Только попросила подругу вернуться за мамой. Слава Богу, она согласилась. Это было не просто — нам предстояло снова проезжать проспект, который все время обстреливали. Тогда я тоже сильно молилась.

«Психологически очень травматично, когда все воспринимают тебя беженцем»

За десять минут мы собрались и уехали вместе с мамой. Если честно, брала одеяла, свечи, спички. Не знала, где нам предстоит ночевать и чего ожидать. Мы не знали, что есть гуманитарный коридор. Уже на выезде из города пришло сообщение от ГСЧС о согласованном маршруте. Там была инструкция, как вести себя на российских блокпостах — удалить все фото и видео, чтобы не возникало никаких конфликтных ситуаций, поскольку могут отобрать телефон. Потом я читала, что у некоторых забирали телефоны, скидывали в кучу и сжигали.

На выезде из Мангуша мы подобрали четырех пешеходов, которые шли из Мариуполя. Довезли их до Бердянска. А там — маму одной моей знакомой. Она была в кузове. Когда на блокпосту русские открыли кузов при проверке, один из них жалостливо сказал: «Бедная женщина…». А то, что они разрушили ее дом, ее город?! Это звучало цинично.

Возле Васильевки был подбитый мост, мы ехали вокруг — какими-то селами два часа, раньше эту часть пути проезжали за две минуты.

Колонну, которая за нами ехала, как я потом узнала, обстреляли. Не знаю, был ли это целенаправленный обстрел или просто начались боевые действия после пропуска гуманитарного коридора немного раньше. Я уверена, что украинская армия, зная, сколько людей пытается выехать, не стали бы стрелять раньше времени.

Приехали в Запорожье, сразу попали в центр по приему беженцев — чай-кофе, регистрация. Это ужасно, когда ты в таком возрасте, и все тебя называют беженкой. Люди помогают, но это психологически очень травматично, когда все воспринимают тебя беженцем. Я могу сама себя обеспечить, но в Мариуполе я не могла этого сделать.

«Это просто необузданная жестокость»

У моих друзей были свои планы, а мы с мамой поехали к подруге. Забыла сказать, мы еще кота забрали. У нас не было переноски, мы его в охапку взяли и повезли. Подруга нашла нам переноску, обогрела нас, накормила. У меня тогда был день рождения, она открыла бутылку шампанского, мы отметили. И утром уехали поездом, который следует в Польшу.

Второй мой брат живет на Кипре. У него долго не было связи с нами, и он решил полететь в Польшу. Просто так решил, не мог уже сидеть на месте в неизвестности. Он нас там и ждет. Мы уезжаем с тяжелым сердцем, до сих пор не знаем, что с братом и его семьей в Мариуполе. Я несколько раз просила знакомых, чтобы поехали к нему, один даже согласился, но нужен был бензин. С этим — очень большая проблема в городе. Можно найти в Бердянске, но в Бердянск еще доехать нужно. Говорят, что на Мелекинской трассе людей подбирают, а кто-то выбирается пешком. Но об этом тоже знать нужно.

Есть много списков тех, кто находился в зданиях драмтеатра, бассейна и спортивных клубов на цокольных этажах. Я всюду ищу брата, и звоню всем, кого знаю. Очень хочу их увидеть. У нас с другим братом нет детей, для нас эти две девочки — самое ценное в жизни. Главное — спасти их.

Мариуполя нет, это город, который нужно построить заново. Все разрушено. Возле нашего с мамой дома сделали бассейн по олимпийским стандартам, его даже не успели открыть, туда попала бомба. Там было убежище для беременных и детей. Сколько там было погибших, сложно сказать.

Разрушенный драматический театр Мариуполя после попадания бомбы. Фото: телеграм-канал «АЗОВ — Маріуполь»

Как можно было взорвать драмтеатр, где со спутника видны были надписи: «Дети»? Они же видели, куда скидывали бомбы. Это просто необузданная жестокость, это больные люди, мне кажется, в России нет психически здоровых людей.

Мне не повезло дважды. Незадолго до войны я купила квартиру в Гостомеле. Отдала все свои сбережения, которые копила всю жизнь. Что там сейчас, даже не знаю. Самое важное то, что там — вся моя жизнь, все мои семейные фотографии на жестких дисках, я ничего раньше не печатала.

У нас дома в Мариуполе — уникальный архив. Мы — приазовские греки, этническая группа, проживающая в Донецкой области. У нас свой диалект, своя история. Мой папа всю жизнь собирал архив, который остался в квартире в Мариуполе. Это — рукописные и машинописные поэтические сборники, диссертация и фольклорный материал, собранный моим отцом, уникальные фотографии. Это память моего народа, которого и так много раз пытались уничтожить.

Они (российские военные — Ґ ) могут разрушить здания, наши города, но не могут разрушить нашу историю, нашу память.

С Мариуполем я никогда не прощаюсь навсегда. Там моя родина, могила моего папы. Я вернусь, я готова своими руками его отстраивать. Думаю, весь мир нам поможет отстроить все разрушенные города — после Второй мировой как-то отстраивали.