«А хирурги не спят, а мы вывозим…». Монолог доброволицы «Госпитальеров» из Австрии. Она погибла
Наталья Фраушер. Фото: страница Фраушер в фейсбуке
28 июня автобус медицинского батальона «Госпитальеры» врезался в стоявший у обочины дороги военный грузовик. По словам нардепки Яны Зинкевич, он стоял без габаритов и огней. Пострадали водитель автобуса и все медики, а 46-летняя Наталья Фраушер — «Австрийка» — погибла.
Наталья приехала доброволицей из Австрии, в Инсбруке остались ее дочь и муж Фреди. В апреле он долго отговаривал ее ехать на фронт.
За три дня до гибели она рассказала, как помогала раненым в 2014 году, как решила, что не может не ехать сейчас, что изменилось с того времени и как тяжело, когда умирает раненый боец, которого ты держишь за руку.
Вот ее история.
Побег
Я вообще живу в Австрии, но когда началась война — была здесь. Люди вокруг говорили: «Да че ты, какое вторжение». А я знала. Я, собственно, и в Киеве была, потому что думала — сейчас все начнется. У меня есть близкий друг, он хирург в Тишковке , в госпитале. Их обстреливали с 14 февраля, и он мне говорил: «Наташа, это вопрос пары дней».
Я проснулась от самолетов. Проснулась, конечно, полная решимости оставаться, идти. Муж сказал: «Умоляю, приедь». У меня муж австриец, у нас клиника, я челюстно-лицевой хирург. У меня муж достаточно осторожный человек. Я хотела остаться, помогать, но мне пришлось вернуться в Австрию. Я вернулась, немного посидела и начала придумывать пути, как мне уехать [в Украину].
В Австрии я занималась гуманитаркой — кидала фуры каждый месяц, а сейчас каждую неделю, с медициной, со всем-всем. Говорю: «Я поеду с гуманитаркой». Он: «Я не пущу». Я сказала, что только навестить родителей — обманула. А сама ж в «Госпитальеры» и на ротацию. Он узнал. Первый день — рыдал, второй день — угрожал: «Я сейчас позвоню в посольство, и тебя депортируют!». Третий день он пил. Потом опять рыдал, потом разговаривал, подключал детей, родителей, всех…
Команда
Для меня это не первый опыт, я и в 14-м году ездила. Я работала в госпитале в Зайцево , но недолго. Мне было морально тяжело. Была другая война, были не так морально подготовлены солдаты, люди. Турникетов не было, госпиталя были голые-босые. Сейчас ты заходишь в операционную — у тебя все есть: какие хочешь зажимы, препараты, волонтеры привезут любой шовный материал, почти у каждого солдата есть хороший турникет, какая-то минимальная аптечка. В 2014 году у солдат были жгуты, они их мотали на приклад, и все. Наверное, так, как сейчас русня приезжает. Очень много было кровопотерь, каких-то таких травм, которые можно было вытянуть при наличии теперешней медицины. Не было так много парамедиков. «Госпитальеры» — Боже мой! — раз-раз вытянули, передали в госпиталь. Тогда не было все так отлажено, и внутренне я тоже была не совсем готова. Я поработала там три месяца и вернулась, потому что у меня своя работа, своя семья. Потом ездила так же в 2015 году, ненадолго. Теперь уж думаю: «Нееет».
Наталья Фраушер с бойцами перед автобусом «Госпитальеров». Фото предоставлено однополчанами Фраушер
А здесь спокойно, великолепная база, прекрасный коллектив, здесь идеально. Комбат наш — ангел.
Здесь, на фронте, все говорят друг другу «ты». Мой экипаж замечательный. У нас водитель опытнейший, бывший водитель фур, надо — готов ехать. Руководитель экипажа — знаменитая личность, Юзик, начмед больницы Мечникова, и два молодых парня, для которых это первый опыт — один молодой доктор, только закончил интернатуру, а другой еще студент пединститута. Я более стрессоустойчивая, чем мои молодые ребята, может, в силу возраста. Какая-то острая ситуация, с пациентом что-то — они переходят на крик. В мирной жизни я бы уже орала в ответ, а тут…
Автобус
Ну и вот мы возим. Наша задача — эвакуация раненых. Чем больше вывезем — тем легче госпиталю работать, тем больше он сможет принять новых пациентов. В реанимации в госпитале четыре коечки всего. Представьте, в четырех операционных — уже занято. А мы забрали их — уже какие-то ребята имеют шанс быть спасенными. Поэтому мы вообще не отдыхаем. Вот я себе позволила три часа сна.
Автобус с шестью лежачими койками, все с мониторами, три ИВЛ, кислород, разводка кислорода, кислород-концентраторы, дефибриляторы, то есть оснащены просто всем, очень все удобно, все медикаменты, едь не хочу.
И пять сидячих — то есть мы можем эвакуировать одновременно одиннадцать пациентов. Либо, как сегодня, мы привезли двадцать три — была смесь лежачих и более-менее легких раненых.
Мы прикомандированы к госпиталю в Тишковке. Лисичанского госпиталя уже нет, Бахмутского практически уже нет, там оставалось только несколько человек хирургов, госпиталь переехал в Тишковку, и думаю, что это еще не конец. У нас автобус достаточно большой, такая лакомая цель. Мы бы могли и из Бахмута сейчас возить, но попасть под обстрел целым автобусом, знаете…
Автобус «Госпитальеров» до аварии. Фото: страница нардепки Яны Зинкевич в фейсбуке
Истекает [кровью] очень много, у меня столько ребят поумирало за это время. Все четыре операционные и несколько перевязочных заняты, и люди на каталках лежат в коридоре, ждут своей очереди на операцию. Конечно, хочется каждому чуточку тепла дать, поговорить, погладить, подержать за руку, на всех не разорвешься. Ребята молодцы. Вот кто герои, так это ребята. Я уже таких историй насмотрелась-наслушалась.
Вот был водитель, у него Гранд Чероки, вывозил двухсотого и трехсотых. По ним попали, начали гореть, и он выскочил, горящий, и начал вытягивать трехсотых. У него горит лицо, руки, ноги, вы не видели его ожоги — третей-четвертой степени. Нормально, когда у человека инстинкт самосохранения [срабатывает], он себя тушит. А человек в состоянии болевого шока открывал дверь и вытаскивал пациентов. Мы теперь его зовем Терминатор, потому что он из огня вышел.
Другая война
Война, конечно, совсем другая сейчас. Очень мотивированные ребята, солдаты. Человек без ступни, аж подпрыгивает, хочет, чтобы скорее зажило все, сделать протез и вернуться на передовую. История на истории.
Везем одного, тяжелый, но хороший, контактный, общаемся: «Я вот выздоровлю, вернусь. Ну я понимаю, немножко полежу». И немножко прикорнул. Потом говорит: «Рэчи, рэчи мои». Говорю — вот. Коробку вытаскиваю, а там орден — За мужество второй степени, За мужество третей степени. «Это что, ордена?!». «А, ну да…». Скромненько так лежит.
Я вообще человек сам по себе очень эмпатичный. Хоть я и доктор, и должна была ко многому привыкнуть. Но в любом случае, когда привозят тебе пациента в возрасте твоей дочки, и он уходит, а ты ничего не можешь сделать — это, конечно, тяжело. Не знаю, как доктора в госпиталях это все выдерживают. Тут одним алкоголем не обойтись.
Когда они умирают в операционной — особенно такие пациенты, которые тебе симпатичны. Его же привозят еще в сознании. Ты же с ними общаешься до операции, он не сразу в наркозе. Я помогаю хирургам в операционной, потому что не хватает рук — подшить что-то, завязать лигатуру, держать.
Наталья Фраушер. Фото: страница нардепки Яны Зинкевич в фейсбуке
Есть пациенты, тяжелые, ты успеваешь пообщаться, и они тебе глубоко симпатичны, молодые, внешне тебе нравятся. Я помню за эту ротацию первого двухсотого — парень, который жутко похож на моего одного близкого друга, очень красивые татуировки. И он умирал, а я хоть и не верю ни в Бога, ни во что, стояла и просила, его трясла за руку: «Блин, вернись!!!». Но не вернулся.
Ладно, кого привозят из другого госпиталя, он уже давно не в сознании, у него показатели не очень хорошие, развился ДВР-синдром , ты с ним не общалась — ну сколько этих двухсотых проходит. А пациент, которым ты уже проникся — это как разрыв тысячи бомб. В которого ты уже вложился немножко, как доктор, просто как человек, разговаривал, а потом видишь, как он уходит на глазах. Показатели давления 80, 70, сердце еще работает. «Ну пожалуйста, не уходи!». И все.
Понятно, что тут нужно зачерстветь, но лично я никогда не была на это способна. Люди, которые там работают, они уже через себя это все не так пропускают. Если ты будешь через себя пропускать — все, тебе хана. Как они это делают? — каждый по-своему. Медперсонал спит какими-то крошечными обрывками по полтора часа, несколько раз в день. Поесть нормально тоже нет [возможности], постоянно пациенты. Наверное, знаете, банальная уже какая-то полуусталость.
Конечно, самые герои — это хирурги в госпитале. Это просто адовый ад. Как они выдерживают? Я две ночи не спала, и то меня ведет. А они просто не спят. Есть один сосудистый хирург. Мне кажется, на гражданке таких не найдешь, не то, что на войне. Считается, что если нога, рука на турникете 2-3 часа — все, ампутация. Он вытягивает руки после семи часов на турникете! Сшивает скрупулезно все сосуды. Потому что понимает, что такое инвалидизация. Ну одно дело, ноги нет, а руки…
В госпитале такое хорошее, трогательное отношение друг к другу: «Пойди поспи, я пооперую, нет ты пойди поспи, я пооперую». Все время говорят об операциях, о пациентах: «А той, памятаеш, а той?».
Переживаешь за каждого, пока едешь к ним, пишешь врачам: «Как тот? Как тот?». Вот и сейчас три часа поспала, проснулась, у меня уже там: «Твий живый» Болею за одного парня. Обычный молодой парень, двадцать лет, но он с таким тяжелым ранением, и много крови потерял. Невольно станешь и Бога упоминать.
Раненые и местные
Еще кто врезался в память? Эвакуировали мальчика с тяжелейшей травмой, спинальник, осколки были в позвонке, двадцать лет. По дороге несколько раз давал мне ухудшение показателей, честно говоря, думала, не довезу. Он сирота, и видно, так хочет кому-то принадлежать. А я ж с ним разговариваю, и он мне говорит: «У мене е наречена». Дает мне телефон. «У мене е наречена, вона трошки старше до мене, але выйду, це закiнчиться, я одружусь». А я ж звоню с ней поговорить — оказывается, это просто девушка, женщина молодая, которая работает поваром где-то там у них. Я говорю: «Вы знаете такого парня?». Она говорит: «Фамилии не знаю, а имя знакомое». Я описала — «А да, он у нас в столовой ел несколько раз». Она никакая не нареченная, они просто немножко общались, но он себе уже нарисовал эту картинку и живет ей. У него есть ради кого цепляться за жизнь.
Есть, конечно, солдаты, очень сильно уставшие. Им просто какое-то ласковое слово — они прям отдыхают. Ну всех же не обнимешь. Грязные, голодные, но все мотивированные. Никого я не встретила, кого, как рассказывают, насильно призвали. В одной из прошлых эвакуаций — очень тяжелый пациент был, большие поражения, такие осколки, почку удалили. Говорит: «Я не хочу на комиссию, я хочу вернуться назад и набить оркам морду». Встретила одного солдата, ротный что ли. С переломом ноги без гипса — ничего, бегает. Говорю: «Слушай, ну пошли, хоть гипс какой-то наложу». «Нет, я уже неделю, у меня уже все срослось, мне надо, у меня бойцы…». Он с переломанной ногой ночью по полю, по лесу выводил ребят из Золотого, остатки своей бригады.
Автобус «Госпитальеров» после аварии. Фото: страница нардепки Яны Зинкевич в фейсбуке
Расстраивает, что солдаты голодные. Просто голодные! Привозят — два дня назад ел, три дня назад ел.
— Когда ел последний раз?
— Вчера.
— Что ел?
— Разделили Мивину на троих.
Как так можно?!
Расстраиваюсь, что оставили раненых в котле. Те, что легкие, кто мог идти, ушли ночами по лесам. А тяжелые пацаны — все остались, все. Расстраиваюсь, что госпиталь частично разрушен. Мы как раз уехали, и прилетело.
Расстраивает, что люди, гражданские, не эвакуируются. Отовсюду трубят: эвакуируйтесь, эвакуируйтесь. Я в Австрии беженцами занималась, пока не уехала — у нас все есть: выплаты, бесплатное жилье, бесплатные поезда, добраться можно, только приезжай. Мы три дня назад эвакуировали пациентов, в их числе были гражданские, из Часового Яра. Люди отдыхали на пляже, на ставке, под обстрелами! Одна девочка была ооочень тяжелая. Вот вы мне скажите, война — ну какая необходимость идти на пляж?!
Дружковка — весь город без воды, линия фронта приближается — полный город людей. Выезжайте, люди! Ну потому что они ждут «Русский мир».
Местные приводили в Лисичанске ребенка с гнойными ранами, потому что сидят в подвалах. Обрабатываем ребенка, как раз обстрелы, и родитель говорит: «О, наши ебашут». А наши это какие? А хирурги не спят, а мы вывозим…
Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
