«Как развенчать идею о неизбежности России?» Монолог Питера Померанцева о российской пропаганде и недостатке ответа на неё у демократий
Британский писатель Питер Померанцев во время лекции в Киеве, 9 июня 2026 года. Фото: Сергей Хандусенко, DocudaysUA
К двенадцатому году войны инструменты борьбы в информационном поле претерпели множество трансформаций, адаптируясь к уязвимостям различных сегментов своей аудитории. Взрывы российских ракет и трагическая гибель людей в Украине происходят на фоне идеологических спецопераций, нацеленных на различные типы эмоциональных запросов в глобальном масштабе.
По мнению Питера Померанцева, российские власти проводят очень глубокие и точные социологические исследования населения и располагают эффективными технологиями применения результатов этих исследований. Он прослеживает имперскую идеологическую линию в отношении Украины еще со времен царизма и говорит об отсутствии сопротивления и скудном «арсенале массового воздействия» со стороны демократий сегодня.
В беседе с Питером Померанцевым «Ґрати» узнали о том, почему российская пропагандистская машина кажется непобедимой и действительно ли она такова, как она устроена, а также какими могут быть прогнозы относительно ближайшего политического будущего соседей и партнеров Украины. Исследователь объяснил, что важно, но недостаточно просто проверять факты и опровергать фейки. Также обсуждали будущее пропаганды, роль культурной политики и эмоциональной сферы в противостоянии с Россией.
Питер Померанцев — родившийся в Киеве британский журналист, писатель, телепродюсер и исследователь информационных войн, автор нескольких книг о российской пропаганде и дезинформации. Последняя книга Померанцева посвящена фигуре и изобретениям британского пропагандиста времен Второй мировой войны Сефтона Делмера, который создавал успешные проекты, подрывавшие информационную линию нацистской Германии.
«Ґрати» пообщались с Питером Померанцевым накануне фестиваля документального кино о правах человека Docudays UA, который сейчас проходит в Киеве, и лекции исследователя в рамках правозащитной программы Rights Now! Публикуєм его монолог.
Игра в одни ворота
Пропагандистская машина России кажется монструозной и изощренной лишь потому, что [на сегодняшний день] у неё почти нет оппонентов. С ней никто не соревнуется, то есть она может делать всё, что ей заблагорассудится. Демократии не разработали какого-либо [существенного] стратегического ответа, поэтому это — словно игра в одни ворота, где россияне кажутся всесильными, потому что на самом деле никто им не противостоит.
Во время Холодной войны и Второй мировой войны демократии создавали собственные арсеналы массового воздействия, противодействуя [нарративам врага] и в конечном итоге побеждая его. Но мы просто ликвидировали их в конце Холодной войны, поэтому мы сильно отстаем. То есть то, что делают россияне, не так уж и сложно — это просто государственная политика. Полагаю, что демократии могут и в конечном итоге будут противостоять враждебному влиянию. Иначе они могут вскоре перестать быть демократиями.
В начале полномасштабной войны России пришлось состязаться с украинскими коммуникациями [в объяснении того, что происходило], и она потерпела поражение. У Украины было гражданское общество, артикулированный президент и партнеры с четкой позицией, которые полностью уничтожили силу российской пропаганды в первые месяцы.
Ведь оказалось, что как только появляется кто-то, кто действительно борется с российскими пропагандистскими нарративами, — тогда [вся сконструированная Россией реальность] рушится, или становятся заметны недостатки. Но Россия последовательна и адаптивна, а ее академические и правительственные институты ставят пропаганду во главу угла. А это означает, что даже когда они переживают трудные времена, они могут пересмотреть стратегию, сделать что-то новое и двигаться вперед.
Хорошо известные приемы и следующий большой скачок в пропаганде
Британский писатель Питер Померанцев во время лекции в рамках фестиваля Docudays UA в Киеве, 9 июня 2026 года. Фото: Сергей Хандусенко, DocudaysUA
Я бы не стал переоценивать то, что делает Россия. Многое из этого основано на хорошо известных методах, которые популяризировали [ответственные за пропаганду чиновники] в нацистской Германии и в Советском Союзе и которые со временем совершенствовались. [В частности, речь идет о] создании супремасистских и параноидальных коллективных идентичностей, сеяние раздора среди врага, поиск уязвимых мест у населения и эксплуатация этих уязвимостей, а также использование полного набора средств отвлечения внимания и подрывной деятельности на основе анализа аудитории.
Существует непосредственная связь между пропагандой и ее аудиторией, или же тем, как пропагандисты понимают свою аудиторию. Эти стратегии берут свое начало со времен Второй мировой войны. У нацистов была своя теория о массах и бессознательном, однако союзники в конечном итоге разработали гораздо более изощренные методы. С тех пор мы наблюдаем все большее совершенствование методов пропаганды, но на самом деле речь идет об одном и том же: [исследовании и использовании того,] что движет людьми; роли бессознательного; определении того, о чем нельзя говорить, мотивируя людей; создании групповых идентичностей и изучении того, как изменять образ врага, чтобы дегуманизировать его и т. д.
На самом деле это началось ещё во время Первой мировой войны, но тогдашняя пропаганда была ещё довольно наивной. Во время Второй мировой она стала более сложной, и с тех пор мы наблюдаем лишь её дальнейшее совершенствование.
Сейчас, очевидно, мы стоим на пороге революции искусственного интеллекта (ИИ), которая, вероятно, обусловит следующий большой скачок в развитии методов пропаганды. Человечество находится лишь в начале этого процесса. Проводятся эксперименты с использованием ИИ для проведения кампаний, но это пока единичные случаи. Революционным станет тот момент, когда ИИ будет самостоятельно корректировать кампанию по ходу её проведения, когда ИИ сможет адаптироваться и учиться в процессе, меняя тактику в зависимости от контекста, то есть люди фактически больше не будут управлять процессом. Это будет очень похоже на действия на поле боя: [люди отдают общий приказ], а рои искусственного интеллекта планируют, организуют и выполняют [приказ], корректируя его в ходе [операции]. Мы еще не дошли до этого этапа.
Сейчас мы находимся в разгаре кинетической войны . А когнитивные [средства противостояния] — это ещё один уровень. Существует концепция [государственного управления и стратегического планирования] DIME , которую используют в США: дипломатический, информационный, военный, экономический уровни национальной мощи, которые государство применяет для защиты своих интересов и, в идеале, должно применять все. Но обычно об одном из этих рычагов забывают. Посмотрите, например, на действия американцев в Иране. Они вспомнили о военном рычаге, но явно забыли о дипломатическом. Они уже некоторое время используют экономический рычаг, а информационный полностью провалился, настолько, что Иран победил США на их собственной территории своими забавными « лего-видео ». Потому что необходимы все четыре уровня — все они действуют.
Иранская пропаганда против президента США Дональда Трампа. Скриншот из видео AI IRAN
В России нет общественного мнения — есть лишь общественные настроения
Очень легко [использовать пропаганду против] демократий, потому что они открыты и на них легко влиять. Очень легко, например, проводить кампании, [спекулируя на теме] ТЦК в Украине. В России же феномена общественного мнения не существует — есть лишь общественные настроения, поэтому проводить информационные операции внутри России сложно. Следовательно, необходимо гораздо больше сосредотачиваться на поведении людей, входящих в потенциальную аудиторию информационных кампаний, на их сетях [связей] и на понимании того, на кого именно вы пытаетесь повлиять и почему. Это намного сложнее, но, на мой взгляд, их система при этом гораздо более хрупкая.
Российские власти сами изучают свою аудиторию и сегментируют её для различных ситуаций. Обычно российские пропагандисты мыслят категориями психографики , систем ценностей, эмоциональных уязвимостей и образов. Известно, что они проводят опросы среди российского населения, причём весьма качественные. Их анализ российского интернета также находится на очень высоком уровне.
Существует множество способов проводить опросы и использовать анализ настроений и поведения в интернете, чтобы глубже понимать общество. Для этого аудиторию сегментируют, выделяя различные группы и подбирая подход к каждой из них в зависимости от того, насколько они важны [для решения текущей задачи].
Если сегментация строится на основе ценностей, то такое разделение не обязательно опирается на [такие базовые показатели, как] география или возраст. Так, например, существует сегмент аудитории, включающий людей, которые относятся ко всему крайне скептически и цинично. До них очень легко достучаться, но они могут быть разного возраста и жить в самых разных местах. Поскольку [российская сторона] проводит подобные кампании, она неизбежно задумывается о том, где найти таких людей. Думаю, что уровень недовольства и цинизма всегда будет важным фактором при определении целевой аудитории.
«Коллективный нарциссизм» — далеко не только российское явление
Празднование «Дня единства» в Крыму, 2019 год. Фото: Антон Наумлюк, «Ґрати»
Кремль уделяет много внимания [работе с] «коллективным нарциссизмом» — это сочетание нарратива о жертве и чувства собственной исключительности.
С самого начала [полномасштабной] войны произошло немало утечек информации из российской системы информационного воздействия, поскольку люди уезжали из страны. Были и утечки из крупных агентств по изучению общественного мнения, услугами которых пользуется Кремль.
Для анализа российского населения они использовали набор вопросов, который социологи применяли для анализа «коллективного нарциссизма» — концепции, которая фактически родилась тогда, когда люди пытались понять, почему были успешными нацисты [в Германии]. Идентифицировать это сочетание чувства превосходства над другими и обиды с помощью ряда социологических вопросов также удалось благодаря разработкам [XX века] и их дальнейшему совершенствованию [в начале XXI века].
Да, эти [чувства] очень часто встречаются в популистских движениях. [Носителями коллективного нарциссизма] является и большинство людей, которые поддерживают MAGA , поэтому это далеко не только российское явление, а довольно распространённая форма крайне антидемократического массового сознания.
Интересно, что после работы над опросами, когда российские социологи идентифицировали коллективный нарциссизм, они затем давали советы о том, как его усиливать. Социологи, которые разрабатывали свои теории и [вышеупомянутую серию] вопросов, пытались понять связь между пропагандой и насилием с целью его предотвращения. Однако в исследованиях российского общества их наработки использовались для усиления этих явлений. Вот почему мы оперируем терминологией о «коллективном нарциссизме». Ведь её использует и сам Кремль.
Ответственность за своё будущее и прошлое
Большая борьба внутри России идёт вокруг того, начнут ли россияне брать на себя ответственность за различные аспекты своего будущего и управления обществом, или же и дальше будут оставаться пассивными подданными, которые, кажется, мирятся с «сильной рукой», а возможно, даже стремятся к ней. И опять же, социологическая картина выглядит довольно тревожно. И это не новость — так продолжается уже давно. Дескать, нам нужна «сильная рука» для дисциплины и управления нами. Отсюда и соответствующая несколько садомазохистская риторика, сопровождающая желание иметь сильного правителя, который обо всём позаботится.
Конечно, все протесты и попытки социальных изменений в России были направлены на то, чтобы [не нуждаться в сильной руке и вместо этого развивать] активное гражданское общество, формировать у людей гражданскую позицию. Существовала надежда на появление среднего класса, который стал бы движущей силой для иной, менее авторитарной ментальности.
Некоторые протестные движения были сосредоточены именно на этой теме: создании большей субъектности, [распространении практик] активизма среди людей. Но в конечном итоге всё это потерпело неудачу.
Можно рассмотреть и экономические причины этого. Экономисты скажут, что средний класс развивался, а затем произошёл кризис 2008 года, и тот небольшой средний класс, который формировался, обанкротился и был спасён государством. И то, что фактически было экономикой частного сектора, превратилось в корпоративистскую систему. Кроме того, [в России] очень многое зависит от доходов от энергоносителей, а это создаёт мегакомпании, по сути государственные, что, опять же, подрывает идею экономической самостоятельности.
Таким образом, в России никогда не было настоящего среднего класса. Возможно, появился финансовый средний класс, но не средний класс в смысле его сознания.
Это одна из существующих линий аргументации в исследованиях данной тематики. Другие же говорят и о том, что не решаются вопросы исторического наследия и ответственности за то, что Россия сделала [исторически]. Это также подрывает у людей ощущение контроля над собственной жизнью. Ведь это может быть очень тесно связано с чувством ответственности.
Теории различаются, но реальность такова, что пассивность смешалась с возмущением, нарративами жертвы и чувством превосходства. Все эти вещи, по-видимому, очень хорошо сочетаются с насилием.
«Юридически такого понятия, как “промывание мозгов”, не существует»
В начале полномасштабного вторжения я участвовал в создании организации («Свидетельствует Украина — The Reckoning Project» — Ґ), которая занимается документированием военных преступлений. Мы рассматривали, в частности, вопрос индоктринации на оккупированных территориях. Проблема заключается в том, что индоктринация не является преступлением. Не существует ни одного правового акта по этому поводу, и юридически такого понятия, как «промывание мозгов», не существует. И всё же именно в этом заключается суть того, что делает Россия, а именно: трансформирует идентичность, уничтожает украинскую идентичность.
И у этого есть своя история. Когда Рафаэль Лемкин, выдающийся юрист, создавший понятие геноцида, придумал эту концепцию, он на самом деле вдохновлялся своим анализом царской политики в Украине и политики Сталина в Украине, которые были направлены на создание и контроль идентичности различными способами. В случае царизма это было просто уничтожение украинского языка. В случае Сталина — это была строго контролируемая советская «украинскость». Она контролировалась и допускалась, но как только появлялась какая-либо демократическая украинская идентичность, её жестоко и кроваво подавляли.
Рафаэль Лемкин (вверху справа), должностные лица ООН и делегаты от стран, подписавших Конвенцию о геноциде (нижний ряд: Корея, Гаити, Иран, Франция, Коста-Рика), 14 октября 1950 года. Фото: Мемориальный музей Холокоста в США
В концепции геноцида Лемкина одним из основных элементов был культурный геноцид. Но когда в 1948 году дело дошло до ратификации Конвенции о геноциде, её фактически заблокировали все западные страны, поскольку каждая из них в той или иной степени совершала подобные действия. Даже Швеция заблокировала ее, поскольку совершала аналогичные действия в отношении коренных народов на севере страны. Конечно, США заблокировали ее, учитывая свою историю с коренными американцами. Британцы тоже заблокировали ее, как и французы. Потому что речь идет об имперской политике.
Уничтожить украинскую идентичность — это проект
Россия всегда применяла меры по уничтожению идентичностей массово, сочетая их с перемещением населения, депортациями. Именно так они проводят имперскую политику: приходят куда-то, убивают множество людей, переселяют половину населения, заселяют других людей. Они меняют образование с помощью своей масштабной и жестокой социальной инженерии. Думаю, нам не стоит забывать, что именно это они делают и на оккупированных территориях [Украины сегодня].
Их цель — уничтожить украинскую идентичность, это их проект. Кажется, иногда люди на Западе не до конца осознают, в каких масштабах Кремль до сих пор мыслит как империя XVIII и XIX веков. Для них ничего не стоит переселить один народ, выселить другой, уничтожить идентичность народа. Именно так они и строят империю — именно это мы видим на оккупированных территориях. С юридической точки зрения это сложно, потому что понятие культурного геноцида никогда не было включено в Конвенцию о геноциде. Поэтому остаются очень мягкие аспекты в рамках прав человека, такие как право ребёнка на идентичность и другие, на самом деле очень размытые, понятия. Поэтому бороться с индоктринацией, происходящей на оккупированных территориях, сложно. И иногда мне кажется, что мы не понимаем сути того, чего пытается добиться Россия.
Но для того, чтобы нечто стало преступлением, его нужно назвать. Долгое время домашнее насилие не было преступлением, потому что его так не называли. Поэтому очень важно — не только с юридической точки зрения, но и для общественного сознания — сказать: это преступление. Пока вы его не назовёте, для многих людей оно как будто существует и одновременно не существует. Эксперты это понимают, но быстро донести это до людей очень сложно.
Задавать системные вопросы в культуре
Британский писатель Питер Померанцев во время лекции в рамках фестиваля Docudays UA в Киеве, 9 июня 2026 года. Фото: Сергей Хандусенко, DocudaysUA
По моему мнению, на Западе о так называемом «российском величии» нам следует задумываться гораздо чаще. И не только на Западе, но и во всём мире. Моя гипотеза — я не могу её доказать, но очень хотел бы исследовать — заключается в том, что существует связь между российским «величием» в историческом, культурном и других аспектах, с одной стороны, и [идеей о] неизбежности российской победы и необходимости идти на компромиссы — с другой. «Россия такая великая: у неё есть ядерное оружие, посмотрите на неё на карте. У неё есть великие писатели. Да, они — сволочи, но они — носители этой неизбежности. Они — неизбежный гегемон в регионе и гегемон в мире». О России до сих пор говорят как о сверхдержаве. И это, соответственно, приводит к мысли: «как бы храбро ни воевала Украина, нам придётся заключить сделку, потому что Россия — это просто реальность, с которой мы должны считаться». Я слышу это от многих людей, даже от тех, кто совершенно не симпатизирует Кремлю, и это устоявшаяся точка зрения. Думаю, культура играет в этом огромную роль.
Такое восприятие российской культуры, на мой взгляд, является одной из причин, почему они так эффективно используют её как оружие. Мы должны показать эту связь: мне кажется, нам не хватает исследований [по этому поводу].
Когда-то это было пространством публичной дипломатии и, в определённой степени, культурного противостояния во время Холодной войны: Запад был в этом очень искусен и подрывал советскую нарративную линию, продвигая другую идею культуры. Сегодня стоит начать работу в этом направлении, чтобы успешнее конкурировать [с Россией] в этой сфере.
Мне очень понравилось то, что произошло на Венецианской биеннале. Конечно, скандал был отвратительным : то, что сделали итальянцы, разрешив открыть российский павильон в Венеции. На это прекрасно отреагировали Pussy Riot и Femen. Pussy Riot показали, что по крайней мере некоторые россияне готовы что-то делать.
Плакат с программой отмененных мероприятий с участием погибших украинских деятелей культуры на Венецианской биеннале. Фото: Зоя Звиняцковская
Но я считаю, что ещё более разумной была инициатива с плакатами об отмененных мероприятиях с участием [погибших] украинских художниц, писателей [и деятелей культуры]. Якобы они должны были участвовать в мероприятиях на биеннале, но мероприятия отменили, потому что их убила Россия. Это подрывает, по крайней мере, нарратив о российской красоте.
Плакат о мероприятии с участием погибшей художницы и поэтессы Ники Кожушко. Фото: Зоя Звиняцковская
Но как нам пойти дальше, чтобы подрывать восприятие России как неизбежности? Нужно думать о том, как работают эти нарративы. Где они пересекаются с принятием политических решений? При этом необходимо быть очень точными, так же, как в политических кампаниях: использовать сегментацию аудитории, выяснять, какие сообщения работают и какие изменения поведения нам необходимы.
Необходимо задавать эти системные вопросы в культуре. Мне кажется, что в Украине для этого есть пространство и люди, которые способны этим заниматься. Но кто-то должны это делать, применяя при этом в культурном пространстве логику стратегических коммуникаций. Это очень безэмоциональный, системный подход, требующий ориентации на результат: на то, каких изменений мы стремимся достичь.
Но это не могут быть только политические технологии — они должны работать вместе с деятелями искусства. Потому что Россия, безусловно, использует свою культуру в политических целях и всегда делала это весьма успешно.
Негативный образ России должен был подпитывать потребность в сильном лидере
С 2014 года вместе с украинскими журналистами и социологами мы проводили исследования, в которых анализировали российскую пропаганду и её влияние в Украине. Также в ходе этой работы мы размышляли о роли журналистики в противодействии пропаганде.
Часто мы пытаемся бороться с ней на уровне установления фактов и развенчания ложных нарративов. Однако её настоящая сила заключается в работе на так называемом когнитивном уровне, то есть в попытке оказывать психологическое воздействие на аудиторию: апеллировать к её чувству величия, возмущению, возможно, [страху или] тревоге. И я считаю, что нам действительно нужно гораздо больше думать о силе пропаганды именно в таких категориях, а это будет означать иные методы [её исследования и противодействия её влиянию].
Если речь идёт о тревоге, возмущении и других эмоциональных факторах, то нам стоит думать о том, как работать именно с ними, а не только проверять факты или объяснять нарративы. Следует думать о том, что поможет преодолеть тревогу, чувство обиды, а не о том, как исправить нарратив. Потому что это может не помочь, если единственной целью нарратива был именно эмоциональный эффект: необходимо работать с эмоциями людей.
Страх, очевидно, подпитывает авторитаризм: человеку хочется, чтобы кто-то его защитил, и это понятно. Когда я жил в России в начале 2000-х, помню, мы все смотрели НТВ, которое к тому времени уже захватил Кремль. Но они не показывали позитивных сюжетов о России. Они непрерывно показывали негативные сюжеты, а в конце говорили: «вот почему нам нужен Путин — он нам поможет». Там были сюжеты об ужасах «глубинки», убийцах, бандитах. Это был тот негативный образ России, который должен был подпитывать потребность в сильном лидере.
Безусловно, пропаганда Кремля в Грузии (где она сработала) и Молдове (где она в конечном итоге не сработала) основывалась не на идее о том, что Россия хорошая, а на том, что если не голосовать за пророссийские партии, то Россия вторгнется. Таким образом, цель заключалась не в том, чтобы показать Россию в лучшем свете, а в том, чтобы запугать людей, как бы говоря: «Лучше проголосуйте за пророссийские партии, иначе мы сделаем что-то очень неприятное».
«Иногда правда побеждает»
Празднование победы партии нынешнего премьер-министра Венгрии Петера Мадяра на выборах 2026 года. Фото с Facebook-страницы Мадяра
Венгрия — это несколько иная история: там у многих людей существует глубокое чувство нестабильности. На недавних выборах в Венгрии Орбан распространял видеоролики, созданные с помощью ИИ, о якобы существующем плане вторжения Украины в Венгрию. То есть мы имели дело с фантазийными страхами в политике.
Однако это не сработало. Как мы знаем, оппозиция победила, опираясь на правду, говоря об экономике, а также формируя ощущение общей идентичности, создавая новое представление о нации на телесном уровне, используя толпы и массовые мероприятия. Они не опирались на телевидение, а работали в интернете и в физическом пространстве, когда политик встречался со своими избирателями лично.
Также во время этих выборов произошло много утечек информации и хакерских атак. Я не знаю, откуда они исходили, но они вскрыли связи венгерских политиков с Россией, граничащие с предательством. Всё это были факты, поэтому я думаю, что мы только что наблюдали выборы, на которых фантазийная политика и фантазийные страхи, фантасмагория и гротеск проиграли точности и фактам в сочетании с новой идеей коллективного «я».
Таким образом, иногда правда побеждает. Как эмоциональная правда — без неё ничего не происходит, — так и факты и реальность иногда побеждают. Не очень часто, но всё же побеждают.
Пропагандистский миф, заживший собственной жизнью после Второй мировой войны
[Герой моей книги ] Сефтон Делмер [во время Второй мировой войны] придумал множество вещей, а его мемуары представляют собой своего рода нравоучительную историю. Он способствовал распространению представления о том, что часть офицеров немецкого генерального штаба глубоко ненавидела Гитлера. А после войны Делмер увидел, как многие бывшие нацистские генералы и даже эсэсовцы использовали этот образ, чтобы вернуться к власти.
Сефтон Делмер способствовал распространению этой идеи, потому что хотел создать раскол между нацистской партией и армией. Но впоследствии он чувствовал ответственность за то, что этот миф пережил военное время.
Работа Делмера [во время войны] основывалась на огромном объёме исследований и, более того, на очень глубоком понимании силы нацистской пропаганды. На мой взгляд, Делмер сделал гораздо больше, чем другие подразделения британского правительства и британская коммуникационная инфраструктура, такая как BBC, чтобы по-настоящему понять свою аудиторию. Поэтому, возвращаясь к первой теме нашего разговора, пропаганда и контрпропаганда настолько эффективны, насколько хорошо вы понимаете людей, [на которых она направлена]. Думаю, Делмер очень глубоко понимал, как в действительности работает нацистская пропаганда и что необходимо делать для её подрыва. Знаете, тогда целью была не правда, целью была победа.
Позже, однако, его выдумки зажили собственной жизнью, и в результате он испытывал сильное чувство вины из-за этого. В своих мемуарах он представляет себя плохим парнем. Он говорит: «Я — плохой человек, который делает плохие вещи». Возможно, ради благих целей, но он позиционирует себя как аморального человека.
Новации в информационном пространстве — вопрос выживания
Спасательные работы на месте обрушившегося жилого дома в Тернополе, 20 ноября 2025 года. Фото: Владислав Мусиенко, Грати
Украине вместе со своими партнёрами пришлось внедрять инновации на поле боя и переосмысливать способы ведения войны. У Украины есть несколько действительно хороших партнёров. В том смысле, что они воспринимают эту войну как свою собственную: считают Россию экзистенциальной угрозой. Таких немного — это некоторые скандинавские страны, несколько балтийских государств, Великобритания.
Поэтому так же, как Украина и её партнёры были вынуждены внедрять инновации на передовой, чтобы выжить, Украина будет вынуждена внедрять инновации и в информационном пространстве — чтобы выжить.
Потому что как только (если и когда) наступит пауза в кинетической войне, Россия направит все свои силы в информационное пространство. То есть она уже это делает, но всё в значительной степени сведётся именно к этому. И они будут проводить кампании на Кавказе (потому что сейчас они упустили Кавказ из виду, но вернутся туда). И будут пытаться окружить Украину. Снова очень настойчиво станут работать со Словакией, Румынией, которая является очень-очень шаткой , Болгарией. Польша может очень легко перейти на другую сторону.
Россияне будут пытаться сделать Германию таким же плохим союзником, каким сейчас является Америка. И мы действительно не знаем, как будет выглядеть правительство «Национального фронта» во Франции , но существует высокая вероятность того, что оно там появится. Великобритания выглядит так, словно в течение ближайших трёх лет станет страной Фараджа . Возможно, этого не произойдёт, но такие вещи случаются.
Поэтому Украина и её союзники будут вынуждены искать асимметричные способы реагирования, а это будет означать переосмысление того, что мы считаем публичной дипломатией, культурной дипломатией и всем тем, что сегодня объединено под весьма размытым термином «стратегические коммуникации». Думаю, здесь просто нет выбора — это вопрос выживания. Но потенциал для трансформации огромен. Мы находимся в очень захватывающем историческом моменте для этой сферы, связанном с искусственным интеллектом. Я думаю, что Украина и её ближайшие партнёры будут на передовой этого процесса.
Но сейчас внимание сосредоточено на линии фронта — именно там находятся все победы и поражения. Однако по мере того, как ситуация на фронте будет становиться менее динамичной, мы будем видеть рост внимания к когнитивной сфере — сфере восприятия, и, думаю, эти процессы будут только расширяться.
Редактура: Анастасия Москвичова
Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
Выделите ее и нажмите Ctrl + Enter
