«Я двадцать дней пытался остаться в Мариуполе. А теперь — куда возвращаться?». Монолог врача, работавшего три недели волонтером в осажденном городе

«Мы настолько привыкли к войне, что я думал: постреляют и перестанут», — объясняет врач из Мариуполя Эдуард Зарубин, почему он не уехал из города сразу после вторжения российских войск 24 февраля.

Он с семьей оставался в городе до 15 марта. Надеялся, что полномасштабной войны не будет. Тем более не мог представить, что Мариуполь будут уничтожать.

Сначала он возил людей по городу — по большей части, эвакуировал жителей с левого на правый берег. Потом вместе с сыном работал в волонтерском центре, где оказывал медицинскую помощь и раздавал лекарства. Несколько раз они попадали под обстрел, а во время комендантского часа их задержали украинские военные.

О жизни в оккупированном Мариуполе, — «Ґрати» публикуют новый монолог жителя блокадного города. Для иллюстраций мы использовали фотографии, сделанные самим Эдуардом Зарубиным — ему пришлось удалить их перед прохождением российских блокпостов, но удалось восстановить из облака.

«Эту войну мы слушали каждый день»

Мы жили в Мариуполе в 800 метрах от крайнего блокпоста, граничившего с неподконтрольной Украине территорией Донецкой области. Поэтому войну мы знали очень хорошо: выстрелы из миномета, артиллерии, танков, автоматные очереди — мы могли распознать их по звуку. Эту войну мы слушали каждый день. Но какое-то время было затишье, мы как-то успокоились, даже расслабились.

А 24 февраля проснулись около пяти утра от сильного обстрела. Это утро было ужасным, мы понимали, что прилетают снаряды большого калибра. Все в здании тряслось, спать, конечно, больше не могли. Ненадолго стало тихо, и мы увидели, что Путин объявил нам войну.

Моя беда в том, что даже после прочтения этого, даже после обстрелов за окном я не сразу поверил в это. Поэтому мы никуда не уехали. Три-четыре дня слушали эту «музыку». К счастью, тогда в наш дом ничего не прилетело.

Мариуполь. Фото: Эдуард Зарубин

Мы настолько привыкли к войне, что я думал: постреляют и перестанут. Я не верил, что Путин способен на полномасштабную войну. Как оказалось, я ошибался. На четвертый день стало действительно страшно. Мой друг предложил переселиться в его квартиру в центре города — оставаться в нашем доме было уже очень опасно.

Мы собрали какие-то вещи, взяли с собой соседку и кошку. В квартире возле площади Свободы жили где-то две-три недели. В тот момент в центре еще работали магазины, были большие очереди, но можно было что-то купить. А потом — не помню, в какой последовательности — пропал свет, вода, газ и телефонная связь. Это произошло где-то в течение недели. И все равно мы не уехали, хотя это были уже серьезные сигналы. Может быть, звучит странно, но я не могу объяснить, почему мы не приняли такое решение. Инстинкта самосохранения не было. После этих восьми лет нас было трудно испугать. Попадали под обстрелы, падали лицом в землю, вставали и снова шли…

«Мы знали, что обстреливают и другие города Украины, и что о Мариуполе не забыли»

До войны я работал врачом-урологом в частной клинике. Все время жил в Мариуполе. Город превратился в зону непрерывных боевых действий.

Первые четыре-пять дней я возил машиной по городу людей, которым надо было переехать из одного конца в другой. Эвакуировал с левого на правый берег, потому что там были сильные обстрелы, кому-то надо было к родным добраться и т.д. Горючее быстро заканчивалось. Я оставил канистру, чтобы был запас, если придется уезжать из города. И больше, к сожалению, на автомобиле передвигаться не мог — запасов горючего в городе уже не было. Поставил машину возле дома на свой страх и риск — автомобили горели целыми рядами, разбивались от летевших отовсюду обломков. В моем чуть позже разбилось стекло. Мы с сыном ходили пешком.

Я понял, что в такой ситуации многие будут нуждаться в помощи, особенно медицинской. Мы с сыном решили пойти в волонтерский центр, расположенный у драмтеатра. Делали все, что было нужно — раздавали лекарства, носили воду, делали перевязки…

Мариуполь. Фото: Эдуард Зарубин

Волонтерский центр в Мариуполе работал восемь лет. Это не контора, созданная за один день, организация работы волонтеров была очень слаженной. В центре всегда было светло — заряженные телефоны, фонарики, телефонная связь, стояла спутниковая антенна и работал телевизор. Когда мы обедали — нас кормили там каждый день — даже могли посмотреть новости. Мы знали, что обстреливают и другие города Украины и что о Мариуполе не забыли. Хотя часть местных жителей иногда такое говорила, что неприятно и вспоминать.

Например, однажды мы с сыном пошли за водой. Водоснабжения уже не было и приходилось идти три километра к старой водокачке, чтобы набрать. Стоя в очереди, один из мужчин рассказывал свою версию событий: якобы обстрел Мариуполя — это разборки между батальонами «Азов» и «Днепр-1», типа «Азов» убил какого-нибудь генерала из «Днепра-1», вот те и обстреливают Мариуполь. Услышав это, я даже не нашелся, что сказать в ответ.

В волонтерский центр каждый день приходило очень много людей — кто еды просил, кто новости хотел узнать. Но больше всего нуждались в лекарствах, особенно тех, которые нужно принимать ежедневно, например, инсулин. У волонтеров был огромный набор медикаментов. Я работал на этом складе. Жители города составляли списки необходимых им лекарств, передавали волонтерам. Я формировал свертки с лекарствами, которые были в наличии, отмечал на листе и передавал волонтерам, а те — разносили по дворам. Очень многие просили детское питание. У нас, к сожалению, его не было. Для детей — только подгузники.

«Этот ужас продолжался 20 дней»

Ночевать мы ходили домой. Ночью спали четыре-пять часов, пока не начинались новые обстрелы. До 8 марта ночью обстрелов не было. А потом наступил реальный ад — пошла авиация. Каждый день утром, когда выходили на улицу, не могли узнать город. Здания были разорваны, разбиты, сожжены, обгоревшие автомобили, из которых еще шел дым… На дороге разрывались мины, образуя глубокие ямы и снося все на пути… Мы решили ходить по одной и той же дороге, руководствуясь правилом, что дважды в одно и то же место мина не попадает. Попадает, поверьте. Мы ходили между минами, как между каплями дождя. Как-то в поле нашей зоны разорвалась мина, к счастью, мы были далеко и не ранены.

Вокруг на обочинах, в разных местах лежали тела погибших. Иногда их прикрывали какой-то тканью, иногда просто натягивали верхнюю одежду на лицо.

Мы с сыном всегда были вместе, я не отпускал его никуда. Жена все время была дома, несколько раз выходила во двор, чтобы быстро подогреть что-то на огне. Особенно ничего не готовила, потому что в любой момент мог начаться обстрел. К счастью, в дом, где была квартира товарища, ничего не попало.

8 марта мы с сыном решили пойти в наш дом на левый берег. Прямого попадания в него не было, он стоял, только окна выбило и мелкие повреждения, несмотря на то, что рядом дома были разрушены под фундамент. Мы прошли 16 километров пешком. Шли довольно быстро. Я начал открывать ящики, искать все ценное. Нашел свой загранпаспорт, золотую цепочку, карманные ножи, наручные часы. Словом, все, что считал ценным для себя, бросал в сумку. Времени на раздумья не было. Несмотря на спешку, мы не успели вернуться к началу комендантского часа. Нас остановил военный патруль. Нам заломили руки и довольно жестко положили на землю, думали, что мы — мародеры. У нас было два рюкзака и сумка на колесиках с вещами. Время от времени один из военных щелкал затвором на автомате… Трудно было найти общий язык из-за эмоций, но все же мы сказали, что волонтеры — у нас были удостоверения, мы их показали. Нас отпустили. Как-то мы дошли счастливо домой. А на следующее утро — в четыре часа начались авианалеты на город, поэтому мы очень удачно сходили. Только в тот день почти не стреляли, говорят, передислоцировались. А потом — по 20 авианалетов в день. Пробовал точнее сосчитать, но не смог… Этот ужас продолжался 20 дней.

«Надо было спасать семью»

Где-то числа 13 [марта] в одном месте недалеко от дома, где мы жили, прорвалась мобильная связь — в городе уже многие знали, откуда можно дозвониться на «большую землю». И мне удалось поговорить с другом. Он сказал, что немедленно нужно уезжать. Официального «зеленого коридора» тогда не было, а неофициальный — был. Правда, никто не знал маршрута. Я позвонил еще одному знакомому, и он сказал мне, как лучше ехать. В тот момент в Мариуполе были очень сильные обстрелы, наше терпение было на грани. Мы собрались через пять минут. Я даже не мог сообщить в волонтерский центр, что больше не приду. Надо было спасать семью.

Эдуард Зарубин в Мариуполе. Фото: Эдуард Зарубин

Мы заехали за еще одним человеком, которому я пообещал место в своем автомобиле еще в начале войны. Я бы не хотел называть имя этого мужчины, скажу только, что он — из Донецка, занимался активной проукраинской деятельностью. И оставаться ему в Мариуполе было небезопасно.

Мы выехали в сторону Бердянска около 15 часов. Прошли где-то десять блокпостов — на каждом что-то спрашивали, вываливали вещи на землю. В Токмаке проверка была самая жесткая — вынимали ноутбуки, планшеты, телефоны, карты памяти, обыскивали куртки. Но попыток что-то отжать не было. Искали что-то проукраинское, какие-то сообщения, смс… Мой сын об этом знал и всю дорогу чистил пять телефонов. Я даже пожертвовал своими фотографиями, которые делал все время пребывания в городе. Попробую их восстановить. Некоторые фото, к счастью, сохранились в «облаке».

Русские на блокпостах вели себя достаточно адекватно, хотя создавалось впечатление, что они не знают, что происходит в Мариуполе, или делали вид, что не знают.

«Почему вы уезжаете? Почему убегаете?» — говорят нам двое молодых людей после того, как мы остановились и открыли окно в автомобиле на блокпосте.

«Да в Мариуполе ужас, что делается… Город прострелен, на него бросают авиабомбы», — отвечаем.

«Да какие там бомбы…» — не поверили они.

Но мы не вступали в диалог с ними. Эти люди не понимают, что делают…

Поздним вечером мы были в Бердянске, переночевали в гостинице, а в 8 утра уехали в Запорожье. Был коридор или нет — не важно. Мы были в таком состоянии, что нужно было двигаться дальше. Очень многие мои родственники и знакомые осели в Мелекино, Бердянске или Запорожье — там не стреляют — немного расслабились… Но мне нужно было ехать подальше.

Хочу ли я вернуться? Я двадцать дней пытался остаться в Мариуполе, каждый день надеялся, что все прекратится… А теперь куда возвращаться?

Сейчас мы в Ужгороде. Несколько дней отдыхали, приводили себя в порядок. Мы были грязные, худые и испуганные, когда приехали. Оправившись немного, пошли по частным клиникам в поисках работы. В одной из них нас пообещали трудоустроить.