«Вот видишь аппарат? Сейчас провода принесем и подключим к тебе» — монолог крымского татарина Османа Арифмеметова

Осман Арифмеметов – один из фигурантов дела «Второй Симферопольской группы Хизб ут-Тахрир», был задержан сотрудниками ФСБ в марте 2019 года. 27 марта после обысков в Крыму были задержаны более двадцати крымских татар, на следующий день в российском Ростове-на-Дону были также задержаны Осман Арифмеметов, Ремзи Бекиров и Рустем Шейхалиев. Всего под арестом оказались 24 крымских мусульманина, которых обвиняют в принадлежности к исламской партии Хизб ут-Тахрир, запрещенной и признанной террористической в России, но действующей свободно в Украине и большинстве европейских стран.

 

Осенью 2019 года Арифмеметов смог передать через адвоката свой рассказ «Моя депортация» о том, как он, и другие фигуранты, были задержаны в России, этапированы в Крым для ареста, а после вновь отправлены в Россию. Рассказ участвовал в литературном конкурсе «Крымский инжир» и, вместе со стихотворением еще одного фигуранта дела – Сервера Мустафаева, получил премию специальной номинации «Слова свободы».

«Во втором украинском-крымскотатарском литературном конкурсе «Крымский Инжир» приняли участие более 300 работ участников из 20 регионов Украины и других стран. В 2019 году знаковым событием конкурса стало поступление двух работ от крымскотатарских политзаключенных Сервера Мустафаева и Османа Арифмеметова. Эти две крупные работы в разных жанрах и на разных языках, но про самое важное – свободу и волю каждого человека и борьбу за нее, а также про крепкие корни, дух народа, о котором не стоит забывать. Поэтому нам было за честь наградить Османа и Сервера премией «Крымского инжир» в специальной номинации «Слова свободы». Надеюсь, что следующие премии нашего конкурса ребята получат сами, уже находясь на свободе» – прокомментировал «Ґратам» организатор конкурса и программный директор «Крымского дома» Алим Алиев.

Несмотря на то, что работы «Крымского инжира» не публикуются до выхода печатного сборника всех работ, с разрешения организаторов конкурса, «Ґрати» публикуют монолог Османа Арифмеметова.

 

Осман Арифмеметов с супругой и сыном. Фото: Тарас Ибрагимов

«Не двигаться!» – услышал я крик. Поднял голову и увидел людей в черном, в черных масках, которые выстроились клином. Первая мысль была, что это какая-то постановочная сценка. Выпученные глаза первого в клине и направленный на нас в вытянутых руках пистолет внесли ясность, что этот крик был адресован мне. Следующая мысль — это какой-то пранк. Видеокамеры в «Макдоналдс», выстроенные клином при входе боевики и мы, сидящие за столиком в конце зала.

Боевики быстро подошли. Кто-то в гражданском потребовал у нас паспорта, после того как окружили и наставили оружие. Вытащил паспорт РФ, человек в гражданском прочитал фамилию и сказал: «Это наши. Все, ведем их». Надели наручники. Пока надевали, заметил, что администратор «Макдоналдса» в шоке, что-то объясняла человеку в гражданском. Тот в свою очередь не стал с ней разговаривать, отмахнулся, рукой скрыв лицо.

Отвели в микроавтобус. Разместили грубо между рядами сидений коленями и лбом в пол. Пока куда-то ехали били дубинками по спине, ходили по нашим спинам, ковырялись в карманах и в моей барсетке. Достали оттуда дорожный коврик для молитвы. Раскрыли его, показывают друг другу: «Смотри флаг какой-то. Что это? Флаг?» – спросили у меня грубо и резко. Я ответил, что это дорожный коврик. Сняли часы с рук. Все это сопровождалось матом и издевательскими выражениями.

Приехали в какое-то место где была асфальтовая площадка, а в конце ее деревья. Я подумал: «Ну все. Сделают нас «потеряшками». Все это время я был в наручниках с заведенными за спину руками. Вывели из микроавтобуса, волоча по полу. Дальше держа за наручники били по ногам ботинками. Положили лицами в асфальт, ударили дубинкой по спине, край дубинки попал по затылку. Подняли и повели к микроавтобусу. Подъехала другая группа силовиков, сняли наручники, поставили руками к микроавтобусу, широко разведя ноги. Тут повело меня назад. Очнулся от резкого запаха – нашатырь.

Рисунок: Вячеслав Юрченко, Ґрати

Руководитель группы, которая только приехала, обращаясь к старшему первой: «Что вы делаете? Он сейчас сознание потеряет». «Ему десять лет светит, вот и теряет сознание» – ответил ему старший. Нас троих увели в микроавтобус второй группы. При входе в микроавтобус надели наручники на руки, заведенные за спину, рассадили по сиденьям. Помимо силовиков в масках был еще человек в гражданском.

Остановились. Человек в гражданском после звонка по телефону сообщил силовикам, что группа будет через час-полтора. Подъехала уже третья. Вывели из микроавтобуса, сняли наручники. Новая группа надела на нас наручники, тоже заведя руки за спину, и рассадили в «Спринтер».

По дороге в Симферополь молиться нам не разрешали. «Делайте на месте» – ответили мне на мой вопрос. Я понял, что дальше и омовение сделать не дадут. Один раз остановились на заправке. Конвоиры по очереди выходили в туалет, но одного обязательно оставляли  с нами. При выходе из «Спринтера» маски конвоиры снимали.

В магазине заправки купили попить и перекусить. Один конвоир обратился к старшему в гражданском относительно нашего похода в туалет. Но тот запретил: «Они же в наручниках». Через несколько часов доехали в Симферополь. К нам присоединилось сопровождение. Автомобиль с включенными проблесковыми маячками и звуковым сигналом «расчищал» нам дорогу.

Пока ехал вспомнилось как меня и еще девять ребят забрали на пять суток. Подъехали к зданию ФСБ на бульваре Франко. Завели в так называемый «стакан» – комнатка размером метр на метр. Присел на поломанный стульчик. Рядом со стульчиком подвешена полка, которая скорее всего выполняла функцию столика. На столике лежала Конституция РФ. Открыл и нашел статью 51. Внимательно прочитал, заучил некоторые выражения: «Имеете право не свидетельствовать против себя и своих близких». Статья 48: «Каждый имеет право воспользоваться адвокатом». Заучил и стал рассматривать стены «стакана». На стенах были надписи различного содержания. Из прочитанного было понятно, что я не первый мусульманин, прошедший через «стакан». Одна надпись мне больше всего запомнилась: «О мусульманин, Аллах смотрит на тебя. Смотри не опозорься. Достаточно нам Аллаха, как попечителя». Несколько раз перечитал эти слова и подумал: «Как вовремя эти слова мне встретились. Я тут не потому, что виноват. А потому, что мусульманин. Потому что  ответил на зов Всевышнего о помощи угнетенным. Что я делал? Освещал беспредел силовиков, фиксировал нарушения в судах, делал передачки. Значит нет за мной вины. Эти испытания выпали мне по решению Всевышнего. Значит нужно пройти их достойно. Все в этом бренном мире имеет конец. Этому испытанию также придет конец. Интересно, кто написал эти слова?»

В другие «стаканы» завели Вели и Ремзи. Слышал как их отводили и заводили. Через некоторое время зашел оперативник в гражданском в сопровождении человека в  камуфляжке и в маске.

Прошли по коридору до конца. Коридор узкий, и весь заставлен мебелью, стройматериалами. Сотрудники суетились, ходили туда-сюда, из-за тесноты друг друга пропускали. Зашел в кабинет. Слева стол за которым сидела женщина с короткой стрижкой и крашеными волосами. Впереди стол, на котором, как я позже понял, аппарат для дактилоскопии. Справа, вдоль всей стены в длину и ввысь шкафы. Два оперативника, моложе меня, начали задавать вопросы. Конвоир в зеленой маске сел на табуретку недалеко от двери. Сидел молча, не вмешивался. Я сразу отрезал: «Статья 51 и по статье 48 без адвоката разговаривать не буду».

«А чего это ты? На видео « Крымской Солидарности» ты еще как сговорчивый, а тут почему молчишь? Что это вы там  придумали? «Крымскую солидарность»  какую-то, каких-то политзаключенных. Чего молчишь?» – возмущался опер.

«Статья 51» – повторил я.

«Как она звучит?» – спросил опер. Я процитировал, что успел запомнить: «Не свидетельствовать против себя  и близких». Опер открывает Уголовно-процессуальный кодекс и зачитывает статью какую-то, по смыслу запрещающую мне молчать.

Объясняю: «Конституция имеет приоритет по отношению к другим законам». Опер раздраженно протягивает УПК и говорит: «На читай внимательно и вслух»; беру читаю. После говорю: «Я не юрист и не понимаю, что тут написано».

Опер: «Хорошо. Ты можешь не свидетельствовать против себя и близких родственников. Бекиров тебе близкий родственник?!».

Я понял его хитрость: «Свидетельство против Ремзи Бекирова может быть использовано против меня». Решил не продолжать дискуссию и замолчал.

Опер: «Чего молчишь? Мы можем с тобой поговорить?».

Я: «Это общение или допрос? С кем я говорю?».

Опер: «Оперативник».

Женщина что-то пробормотала. Оперативник подал ей знак и она замолчала. Понимая, что больше с меня ничего не вытянуть, опер бранясь матом в грубой форме приказал отвести меня в «стакан». Перед входом в «стакан» посадили на стульчик. Над стульчиком висел какой-то аппарат. Опер, нажимая на кнопки стал пугать пытками электротоком: «Вот видишь аппарат? Сейчас провода принесем и подключим к тебе».

Все это время нас охраняли и сопровождали люди в масках и камуфляжке. То они рассказывали, что получат льготы на работе, то изливали свою ненависть на нас, сопровождая это все злорадным смехом и сквернословием. Завели в «стакан», сел на стульчик не заметно для себя уснул.

 

Через некоторое время из глубокого сна разбудил тот самый опер, который зашел в «стакан». В соседний  «стакан» зашел другой человек в гражданском. По голосу понял, что он общался с Ремзи.

Опер, который зашел ко мне, присел на стульчик, принесенный им из коридора. Все его слова, выражения таили в себе хитрость.

Меня волновал один вопрос который я ему задал: «Ты сотрудник правоохранительных органов. Ты защищаешь Конституцию РФ. Верно?».

Опер: «Да».

Я: «Значит ты должен любить Конституцию. Ты любишь ее?».

Опер: «Люблю».

«Значит должен любить и эту статью. И радоваться , когда гражданин все совершает по Конституции» – говорю, открывая статью 51.

Опер: «Верно».

Я: «Ты любишь статью 51?».

Опер: «Честно? Она меня раздражает».

Я ухмыльнулся и подумал: «Как можно любить все и не любить часть?».

«Тебе сколько лет?» – поинтересовался опер.

Я: «33».

Опер: «А мне 30. И я в свои годы для этой страны сделал в 500 раз больше чем ты. Что ты сделал?».

Я учил детей, а ты сажал невинных и еще, наверное, переметнулся – подумал я. Понял, что дискутировать на высокоинтеллектуальные темы с ним бесполезно, вернулся к вопросу о Конституции, так сказать расставить все точки над «і». Тут со смежного «стакана» пришел второй опер: «Ты чего кричишь? Что орешь?».  Первый со спокойным голосом продолжил. Началась игра в «хорошего и плохого полицейского». Дальше молчал. Опера ушли. Кто-то из конвоиров подошел , забрал меня снова в тот же кабинет и снял с помощью того аппарат отпечатки пальцев и обратно – в «стакан». Позже кто-то в гражданском подошел спросил: «Кто твой адвокат?»

Я: «Лиля Гемеджи . По соглашению». Он удивился и переспросил. 

Я: «Да , есть соглашение».

Опер: «Она уже не может, так как ведет дело другого. Мы тебе дадим по назначению». Через некоторое время отвели в кабинет к следователю Купецкову. Туда же подошла адвокат по назначению Волкова.

Следователь Купецков: «Доверяешь адвокату?». Отвечаю: «Я не знаком с человеком. Как могу доверять» – Купецков ухмыльнулся.

«Вы не обижайтесь, я не хочу вас оскорбить» – сказал я, обращаясь к адвокату.

В первую очередь адвокат Волкова поинтересовалась моей национальностью. Затем предложила переводчика. За это я ее поблагодарил. Видимо она понимала некоторые тонкости нашего народа. Адвокату сообщил, что буду идти по 51-й статье и ничего подписывать не буду. Адвокат попросила следователя предоставить возможность поговорить со мной конфидециально. Купецков согласился. Все вышли, кроме конвоира в камуфляжке и в маске. Поговорив с адвокатом принял решение подписывать документы только после тщательного  прочтения. В случае отказа подписывать копии постановлений мне бы не вручались, а  там есть некоторая информация – данные следователей, даты. Еще у меня было желание указать и письменно зафиксировать, что при задержании меня избили и похитили мои личные вещи.

Зашел Купецков и его секретарь. Через несколько минут в кабинет вошла переводчик Алимова.

Рисунок: Вячеслав Юрченко, Ґрати

Постоянная ухмылка Купецкова как-будто говорила: «Что за цирк тут?». Я подчеркнул, что хочу воспользоваться своим правом в помощи переводчика. Следователь видимо расценил это как формальность и ухмылка не сходила с его лица. Настоящий цирк меня ожидал конечно же в суде.

Волкова объясняла, давала советы, Купецков ухмылялся, я читал и подписывал. Когда следователь выдал мне постановление обвиняемого, адвокат удивилась скорости следователя, но все шло по накатанной схеме. Заранее подготовленные постановления. Купецков расплывался от получаемого внутреннего удовольствия и не стеснялся показывать это на своем лице и в своих словах: «Все просто идеально». Указал, что меня били, что украли личные вещи, перечислил их, подписал, получил копии. Заметил, что в постановлении указано доставить в ИВС. Я уже говорил, что составлено по шаблону и как оказалось не совсем идеально. 

Привели двух понятых под два метра ростом. Адвокат указывая на одного: «А вы не с юридического факультета?». Понятой: «Возможно». Адвокат и переводчик вышли из кабинета. Следователь начал личный досмотр. Он вывернул мои карманы. Похитители оставили лишь мои дисконтные карты. Их Купецков формальности ради рассматривал. Кроме дисконтных карт после трех бригад боевиков ничего не осталось. Понятые расписались и ушли. В кабинет вошли адвокат и переводчик.

Дошло дело до звонка близкому родственнику. Номеров телефонов не помнил ни одного. Купецков: «Я тебе могу предоставить телефон и только». Я сказал, что не помню ни одного номера. После непродолжительного молчания переводчик Алимова взяла инициативу в свои руки и спросила: «Вы же с Долинного?». Я сказал, что там живут мои родители. Видимо переводчик обратила внимание на место моей прописки при заполнении моих документов. Алимова принялась перечислять имена ее знакомых в селе Долинное. Я многих крымских татар знал в Долинном, но ни одна фамилия или имя не были мне знакомы. Мне пришла мысль, что возможно переводчик говорила о другом селе Долинном, их в Крыму несколько. Обращаясь к Алимовой говорю: «Это в Бахчисарайском районе».

Алимова: «А значит это другое село».

Не отчаиваясь, ведь «все татары родственники», я поинтересовался: «А с Родникового никого не знаете? Того, что возле Симферополя». Объяснил, что недалеко от Родникового живет мой тесть, но мало кого знал еще. Алимова спросила фамилию тестя. Набрали тестя, попросили его объяснить ситуацию своей дочери и чтобы подняла трубку. Набрал жене. Поднимает трубку, Альхамдулиллях. 

Я: «Ассаляму алейкум. Это Осман. Я в ФСБ. Не знаю куда повезут. Может в СИЗО, может в суд. Передай моим родителям».

Супруга: «Алейку селям. Хорошо».

Я: «Как твое здоровье? Как дети?».

Супруга: «Уже лучше».

Я: «Рад слышать тебя».

Супруга: «Я тоже. Ассаляму алейкум».

Я: «Ва алейкум ассалям».

Возвращаю телефон переводчику. Адвокат: «Вот видишь как хорошо, что позвали переводчика». Я улыбнулся, кивнул головой. Поблагодарил Алимову.

Купецков пошел и через некоторое время вошел с радостным лицом, зашел в кабинет со словами: «Все сейчас на суд»

 Конвоир застегнул наручники до конца, с заведенными руками за спину. Отвели в «Спринтер». Там уже сидели Вели и Ремзи. Обратил внимание, что у них наручники свободно застегнуты и руки впереди. Ехать в наручниках с заведенными за спину руками настоящее испытание: металл впивается в запястья. От усталости хочется лечь на спинку кресла, но руки не позволяют. Я подумал: «СубханАллах  Аллах очищает и испытывает еще раз меня. Я ехал всю дорогу через автовокзал, кольцо гостиницы «Москва». Я думал, что выдержал дорогу с Ростова до Симферополя, выдержу и это. Съезжая с трассы возле Киевского суда в сторону дворика, слева увидел собравшихся людей. Кроме них много собралось представителей правоохранительных органов, которые перегородили двор, мешая собравшимся нас поддержать, приблизиться. Беспрецедентные меры безопасности. В этот раз привели полицию.

Заехали во дворик, Открыли дверь, вышли по одному в сопровождении конвоя. Киевский районный суд также был полон правоохранителями, которые были без масок и на их лицах можно было увидеть растерянность и любопытство. Нас выстроили в ряд лицом к стене. Между собой конвоиры в масках обсуждали собравшийся возле суда народ:

– Ну что опять собрались?
– Да, кричат: «Алла, я в бар».

 

Завели наверх по лестницам, по довольно знакомым коридорам – я часто посещал судебные заседания над другими политзаключенными. Завели в зал, подведя к «аквариуму» сняли наручники. Я подумал: «Вот оно как выглядит с этой стороны. А когда-то я был на той стороне и через приоткрытую дверь разглядывал фигурантов политически-мотивированных дел. Теперь я на их месте». Все суетятся, что-то делают, ходят туда-сюда. Я сижу и смотрю. Напротив двери «аквариума» вдоль стенки на скамейке в масках сидели несколько силовиков. Человек в гражданском подошел к одному из силовиков, конвоир который меня вел, и обращаясь к нему спросил: «Вас тоже задействовали вчера?». Конвоир ответил: «Куда не хватило людей». «Ну все. Им уже куплен билет» – уверенно сказал человек в гражданском. Ухмылка появившаяся на его лице меня ничуть не удивила. «Ну и слава Богу. По мне так с ними нужно один раз расправиться, раз и навсегда избавиться. Чем вот это все делать» – ответил конвоир в маске.

Как только зашел в «аквариум» ко мне обратилась совсем молодая девушка: «Selâm Aleyküm. Men sizniñ tercimanıñız olacam. Eger de bir añlaşmağan şey olsa maña aytıñız. Yahşı mı?» (Селям алейкум. Я буду вашим переводчиком. Если вам будет что-либо непонятно, говорите мне. Хорошо?).

Я: «Yahşı. Sağ oluñız!» (Хорошо. Спасибо!).

Зашел адвокат по назначению, после – переводчик Алимова. Она поговорила о чем-то со своей коллегой и молодая девушка вышла. Алимова объяснила мне, что это была переводчица , которая работает на «Ватан Седасы» и до меня, кого осудили, у них была переводчиком.

Алимова: «Sabır etiñiz. Allah sizge yardımcı olsun!» (Проявляйте терпение. Да поможет вам Аллах!).

Я: «Sağ oluñız. Men qasevet etmeyim. Bulardan daa ne mümkün beklemege?» (Огромное спасибо. Я не переживаю. Что от них еще можно ожидать? На улице много людей собралось?).

Алимова: «E, pek çoq» (Да, очень много).

Я: «Olarğa selâm etiñiz. Menim anamnı körseñiz, oña da selâm aytıñız» (Передавайте им мои приветствия. Если увидите мою маму, ей тоже передавайте мое приветствие).

Алимова: «Yahşı» (Хорошо).

Адвокат объяснила, что подает апелляцию.

Зашел судья Долгополов – бессовестная и безпринципная амеба. Судебное заседание прошло стандартно. Я попросил слово.

Рассказал, что часто бывал в Ростове, в этом можно убедиться, посмотрев мою фейсбук-страницу. Боевики меня захватили, избили, привезли в ФСБ, украли личные вещи в здании Макдоналдса. Судья заботливым тоном спросил о детях, месте работы, документах на дом. Но я такую «заботу» видел неоднократно, поэтому отвечал безнадежно. Судья вышел и через минут двадцать пять вернулся. Зачитал шаблонное ожидаемое решение. После судья «испарился».

Перекинулся парой фраз с адвокатом Волковой. Открыли «аквариум». Конвоир потребовал повернуться, хотел надеть наручники руками за спину. Я говорю: «Почему не спереди?». Ответил: «Не положено». Наручники застегнули руками заведенными за спину и зажали до упора. Синяки на запястьях проходили потом два месяца. Никто не верит, но в тюрьме раны заживают долго.

Спустили по лестнице вниз к выходу во дворик, где уже стояли лицом к стене  Вели и Ремзи. У них руки были застегнуты наручниками спереди, довольно свободно держались в запястьях. Меня поставили между ними. Конвоир сопровождавший меня, обращаясь к своим коллегам говорит: «ТНУ оказывается закончил. Переводчика еще попросил. Руки назад и наручники до упора. Раз такой умный». Другой: «А зачем?». Конвоир: «Время тянет». Другой: «А смысл?»

Затем вместе смотрели записи стримов с обысков. Услышал: «Жена Рустема Шейхалиева вышла, люди собрались…».

Рисунок: Вячеслав Юрченко, Ґрати

Понятно, что стрим велся возле дома Рустема Шейхалиева. Крики, визги и смех со стороны конвоиров от просматриваемого  видео. Из их слов понял, что кто-то из них даже оставил комментарий. Я подумал: «Неужели они такие шовинисты, националисты?».

По одному вывели во двор, посадили в «Спринтер». Я сел во второй ряд, рядом с Ремзи. Вели посадили в первый. Выехали на дорогу, свернули вправо, в сторону «Мараканда». Тогда я увидел многих собравшихся, которые махали нам руками. Среди людей заметил Мухаммеда, сына Ремзи.

Конвоиры, посматривая в сторону собравшихся, язвительно смеялись и блеяли, подражая овцам: «Бее, бее». В их ненависти к крымским татарам у меня не осталось сомнений. Ремзи пытался мне что-то сказать, но его прервали словами: «Рот заткнул».

Доставили в Симферопольский СИЗО. Прямо на входе приказали раздеться до трусов. Спросили: «Есть телесные повреждения?». Я показал синяки от побоев. Вызвали начальника, он посмотрел и говорит: «Нету же телесных повреждений. Все же нормально». Все стало  ясно для меня. Повели дальше. В коридоре выстроили всех в ряд. Начальник объяснял правила и закончил: «Вопросы есть?». Некоторые из нас задали вопросы, нам ответили. 

Я спросил: «Как тут с мясом? Нам свинину запрещено». Получил следующий ответ: «Свинины нет, тут курятина. Что-то много вопросов. Первые столько не задавали». Далее начал распределять кого постричь. На меня указал, но после передумал. У кого волосы длинные были, всех обстригли. Куда уводили не видел. Кто ушел, вернулись постриженными под ёжик.

Повели по лестницам вверх. Завели в камеру меня, Вели, Ремзи. По коридору ходила сотрудница женщина, у нее поинтересовались насчет ужина. Ответила, что посмотрит. Камера была скорее всего образцово-показательной: большая квадратура, две двухъярусные койки, стены зашпаклеваны, туалет просторный, изолированный, с дверью, бочок с питьевой водой, на полочках чистая посуда.

Принесли ужин: картошка вареная, рыба, и еще что-то. Все холодное. Две-три ложки попробовали и не стали продолжать, не понравилось, без соли, хлеб ужасный. Немного поговорили, взяли омовение и почитали молитву. Уснули.

 

Утро. Стук в дверь со словами: «Десять минут и на этап». Тогда я не понял, что это значит, подумал в другую камеру переведут. Приблизительно через десять минут открыли дверь камеры. Готовиться особо было нечего, вещей с собой не было, успели сходить в туалет. За дверью стоял человек невысокого роста, в зеленой камуфляжке и в маске: « Выходим по одному». Надел  наручники. «Голову не поднимаем». Спустились по лестнице. На лестничном пролете вдоль коридора до самого автозака стояли силовики в зеленом камуфляже и в масках. Посадили в автозак, где уже сидели несколько ребят. При входе в автозак справа расположена скамейка, слева две двери. Меня завели в дальнее помещение: узкое, полутемное, по бокам на всю длину скамейки. Проход между скамеек был настолько узким, что не представлялось возможным сидеть друг напротив друга. Конвоиры закрыли двери, Автозак тронулся.

Ребята, водители, хорошо знающие город, комментировали каждый поворот, говорили по какой улице едем, постоянно выдвигались предположения куда. Среди вариантов был Севастополь, аэропорт и даже Керчь. Дорога заняла около часа. Тофик сидел возле двери. Остановились. Открыли дверь. Тофик повернулся к нам с удивленным лицом и произнес: «Аэропорт». Был слышен громкий гул двигателей самолета, лай собак, звук сирен автомобилей. Нас предупредили, если поднимем голову – ждет наказание. Вышел с автозака с опущенной головой, тут же надели капюшон, руки спереди застегнули в наручники. Кто-то из силовиков отдал приказ: «У кого нет капюшона, шапку натянуть на глаза».

Зашел на борт самолета в сопровождении конвоира. Посадили в кресло. Рядом посадили Алима – понял это по ботинкам и штанам. Сам Алим ничего наверняка не видел, так как его шапку спустили ему на глаза. Когда всех усадили, прошел инструктаж в грубой форме: «Голову не поднимать, в туалет не проситься. 

Слева в другом ряду сидел Руслан Сулейманов. Он задал вопрос, ему ответили: «Рот заткнул». Сзади Джемиль агъа спросил про лекарства, Меджит агъа попросился в туалет, ему ответили: «Терпи». Кто-то из конвоиров выказал свой страх перед самолетами. Я наклонил голову на спинку переднего сидения и уснул. Пару раз просыпался из-за турбулентности, но сон брал свое. Проснулся от чувства, которое возникает, когда самолет резко снижается. Самолет коснулся земли, через некоторое время остановились.

Потребовали выходить, не поднимая головы. Кто-то из ребят спросил где мы, на что конвоир ответил: «Анталия». Спустился по трапу в сопровождении, подошли к автозаку, сняли наручники. По одному завели остальных. Начали общаться и выдвигать предположения где мы находимся. Погода чуть холоднее чем в Крыму, но не очень — значит не Москва. Летели около часа. Была версия Ростов. Поинтересовались у конвоира, однако тот в ответ молчал.

Ребята держались стойко, по дороге Тофик шутил. Друг друга поддерживали. Мне пришла мысль: «Когда-то в 1944 году вот так сажали в вагоны для скота и везли крымских татар в неизвестном направлении. Только тогда везли стариков, женщин и детей. Им было тяжелее. Сейчас же забрали мужей, оставив детей и жен без кормильцев. Это может стать началом ужасных репрессий. Иншааллах выдержим и это, как и выдержали в прошлом. Верные сыновья этого народа».

По изменению освещения в автозаке я понял что мы куда-то заехали. Назвали фамилии: Бекиров, Умеров, Изетов, Сулейманов. Тофик увидел надпись СИЗО-4. Что это значит никто не знал. Четверых вывели. Оставшиеся поехали дальше.

Рисунок: Вячеслав Юрченко, Ґрати

Через минут десять куда-то заехали. По одному вышли. Сотрудник ФСИН за столом спрашивал фамилию и статью. Раздеться требовали до пояса, голову сказали не поднимать. Завели в какое-то темное помещение, где по кругу лицом к стене сидели ребята. В руках одежда, которую не дали надеть. Сидим. У Яшар агъа затекли ноги, попросил встать размяться. Ему ответили: «Все заявления в письменном виде». Ничего логичного придумать не мог, выкинул шаблонную фразу – подумал.

Через некоторое время дотронулись до правого плеча. Я встал, не поднимая головы. Человек в гражданском, смеясь и смотря на меня, произнес: «А этого что прямо с офиса взяли?». Зек в робе с машинкой для стрижки в руках снял волосы на голове «под ноль». Машинка плохо брала, из-за чего порой волосы вырывала. После стрижки тот же человек в гражданском с издевкой сказал: «Эх, такая прическа была», и засмеялся.

Потребовали взять в руки одежду и быстро передвигаться дальше, не поднимая головы, по коридорам лестницами вниз. Провели в продол, приказали стоять лицами к стене. В этот момент вывели кого-то в белой тюбетейке и с аккуратной бородой. Его увели, меня наоборот отвели в конец продола, в предпоследнюю камеру. Дверь отворилась, открылась невзрачная камера, На проходе между умывальником и импровизированной шторой из простыни для туалета, стоял низкого роста, с щетиной парень: «Здорово». Я в ответ: «Здорово».Пожали руки. Услышал как захлопнулась дверь. Остался на проходе в замешательстве. Не знал что делать дальше. Сокамерник сказал: «Проходи. Ты откуда?»

– С Крыма. А ты?
– С Дагестана.
– Мусульманин?
– Да.
– Я тоже. Ассаляму алейкум.
– Ва алейкум ассалям.
– В каком городе я? Что за тюрьма?
– СИЗО-1. Ростов.

517 ув
517

ув'язнених померли в українських місцях неволі в минулому році

Слідчий поліції про те, як коронавірус заважає розслідуванню вбивств «У таких умовах щось планувати просто неможливо»

«У таких умовах щось планувати просто неможливо»

Слідчий поліції про те, як коронавірус заважає розслідуванню вбивств

Раз в неделю наши авторы делятся своими впечатлениями от главных событий и текстов