«В этой системе людям вообще не верят, зекам тем более». Отрывки из тюремного дневника Олега Сенцова «Хроники одной голодовки»

Олег Сенцов. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати
Олег Сенцов. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати

Львовское «Видавництво Старого Лева» выпустило двухтомник прозы Олега Сенцова: его рассказы и дневник, который он вел во время голодовки в колонии российского поселка Лабытнанги. Голодовка длилась 145 дней с мая по октябрь 2018 года — за это время Сенцов потерял 15 кг. Прекратил голодовку режиссер под угрозой принудительного питания.

Единственным требованием голодовки было освобождение всех украинских политзаключенных из российских тюрем. Сделано этого так и не было, а самому Сенцову пришлось самому ждать свободы еще год — он вернулся в Украину в результате обмена заключенными 7 сентября 2019 года.

С разрешения «Видавництва Старого Лева» «Ґрати» публикуют отрывок из «Хроник одной голодовки»  Олега Сенцова.

 

День первый

Олег Сенцов и Александр Кольченко в день приговора. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати

В шесть утра, по подъему, отдал заявление о голодовке сотруднику. Тот разозлился и швырнул листок в сторону тумбочки. Листок не долетел до нее и приземлился на пол. Не любит милиция, когда заключенный объявляет голодовку. Потащил меня в дежурную часть.

Дежурный майор поначалу тоже завелся, но потом остыл и включил режим доброго милиционера. Минут пятнадцать со мной общался в основном в форме своего монолога, закончив Украиной, откуда он тоже родом, но теперь стал истинным путинистом. Затем лично проводил к выходу и сказал, что такое заявление надо подавать перед завтраком, а не пугать людей с утра пораньше. Он, конечно, расстроился, что ЧП случилось в его смену, они всегда расстраиваются, когда происходит что-то неприятное в их смену, будто им в конце года за это отметки ставят. Ну хорошо, завтрак в восемь, подождем.

Отвели в отряд, к восьми снова повели в дежурку, приехало начальство: хочет пообщаться. Пообщались. Узнав, что у меня чисто политические требования, пусть и невыполнимые, начальство немного успокоилось. Попросило дать письменное заявление, что не имею претензий к колонии. Отказался: слов им мало, надо еще бумагу, чтобы прикрыться. Здесь, в этой системе, людям вообще не верят, зекам тем более, хотя, возможно, и друг другу. Предлагали дождаться адвоката и после уже окончательно решить. Отказался: мол, уже все решил и адвокат тут ни при чем. Еще раз уточнили, не собираюсь ли я жаловаться на колонию. Еще раз подтвердил, а также сказал, что за все четыре года отсидки не написал ни одной жалобы. Поверили или нет — неясно, но разговор закончился. Закрыли в «стакан» — это такая небольшая клетка, где в ожидании чего-нибудь можно стоять довольно долго. Клетка в комнате в дежурке. Простоял четыре часа. За это время зашло практически все начальство, по очереди. Все те же вопросы и те же ответы. Вежливые, не пугают, лишь предупреждают о последствиях, в первую очередь о возможной утрате здоровья. Звучат обвинения в сговоре с другими заключенными, чтобы делать какие-то мутные дела. Говорят, что меня используют. Отвечаю, что делаю все сам и что мною трудно манипулировать. Итог всех этих многочасовых разговоров: «Мы тебя сюда не сажали!» — «Так я и не с вами воюю!».

Олег Сенцов в зале суда. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати

Такого количества добрых милиционеров, как в это утро, я не видел даже в сериалах про добрых милиционеров. После третьего часа в «стакане» даже принесли мне табурет. Конечно, сотрудники тюрем и лагерей никакие не милиционеры, и даже не полицейские, но зэки продолжают их называть иногда словом «милиция», если нельзя употребить жаргонное выражение. Ближе к обеду, наконец, обшмонали и повели в выделенную для меня отдельную камеру. Это было ожидаемо — всех, кто объявляет голодовку, изолируют. Чтобы зэк мог ее корректно держать и чтобы был рядом, под присмотром, ну и, если надо, чтобы можно было работать с таким строптивцем. Со мною работать не будут — это понятно, будут отговаривать и ждать, что сам сдамся.

Камера оказалась знакомая, я в ней сидел карантин и ШИЗО (штрафной изолятор — здесь и дальше примечания автора) одновременно, 15 дней, как только приехал в лагерь. Отдельно стоящее небольшое здание оперчасти, на втором этаже кабинеты, внизу пара камер и каптерка. Камера просторная, как для «двойника» — метров 10, а для одного так вообще хоромы, до этого я все в каких-то клетушках сидел одиночных. Внутри стандартный набор для изолятора: двойные, поднимающиеся к стене нары, столик со скамейкой, туалет класса «очко», умывальник, полочка. Ну и, конечно же, дверь с дополнительной решеткой и небольшое оконце с двумя решетками и приоткрывающейся форточкой. В углу припрятался, как паук, всевидящий глаз круглосуточного видеонаблюдения. Тюремный all inclusive. Единственный минус и он серьезный — батарея хоть и большая, но еле теплая, а сама камера угловая и холодная. Как будто специально для излишне горячих голов, чтобы тут могли поостыть (для этого она, в принципе, и предназначена). Переодели в местную робу, она ничем не отличается от моей, просто старее, и такое же теплое белье. В чем смысл непонятно, но такой порядок. Вообще искать логику в этой системе трудно, а найти практически невозможно. Тут живут не по здравому смыслу, а по ПВР (правила внутреннего распорядка, устав, по которому должен жить заключенный).

Обживаться долго не пришлось. Камера, как я уже писал, знакомая, да и вещей пока ни моих, ни других не дали. Коротаю время, греясь у чуть теплой батареи или шагая по камере с той же целью. Местный Хранитель ключей перед отбоем выдал матрац и постельное. Немного поговорили. Этот Хранитель — зэк, работающий на администрацию, завхоз и сторож в одном лице. Лицо с перебитым носом и глазами подручного палача. В последний раз виделся с ним, когда проезжал через эту хату (камеру) полгода назад. Тринадцать отсиженных, видел все. Тоже допытывается, зачем я это делаю, ищет скрытые мотивы, заговоры и неминуемые последствия. В конце выдает тираду дня: «Ты или очень тупой, или очень умный».

Кормушка (маленькое окошко в двери камеры для раздачи пищи или общения с охраной) закрылась, отбой. Ложусь спать в одежде — намерзся за день. На новом месте, в холоде и на голодный желудок, думал, что долго не смогу заснуть, но вышло не так — вырубился почти сразу.

 

День второй

Правозащитница Яна Гончарова на пикете в поддержку Сенцова и Кольченко в Ростове. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати

Побудка стандартно в шесть. За окошком порхает снег, но за ночь я не замерз — это хорошо, не хватало еще плохо спать из-за холода.

Каждые два часа приходит сотрудник и на регистратор делает отметку о том, что я в наличии и не сбежал. С самого приезда сюда, все полгода, у меня красная полоса побегушника (обязательная опознавательная «метка» заключенного, склонного к совершению побега; проверка наличия такого заключенного осуществляется каждые два часа). Днем тебя фиксируют бодрствующего, с называнием фамилии и прочего, ночью — спящего, включая при этом на регистраторе небольшой фонарик. Одни сотрудники светят на тебя чуть издалека, чтобы не разбудить светом, другие норовят, наоборот, ткнуть в лицо с обратной целью. Милиционер милиционеру рознь. Кроме отметки, еще есть проверка. Тут, в моей камере, которая официально зовется БМ (безопасное место, обычная изолированная камера, куда помещают заключенного в случае угрозы его жизни от других зеков или сотрудников, в реальности используется в различных оперативных целях), она проходит быстро: приходит сотрудник и за минуту отмечает, что ты в наличии, дважды в день — утром и вечером. В этом свои плюсы, потому что, живя в бараке, ты строишься вместе со всем лагерем на плацу заранее, под музыку, и ждешь, когда проверят всех. Занимает это около часа и довольно утомляет, особенно когда -20 и ветер. Ниже -25 проверку делают по баракам — это, конечно, намного приятней, но бывает редко, только в сильные морозы.

Еще одна из обязательных процедур: три раза в день, тоже на регистратор, официальный отказ от еды. Ну и еще раз в день проводится обязательный обыск. И, в принципе, все. Целый день свободен, делай все, что хочешь, в основном грейся, но на шконку (тюремная койка, нары) садиться и, тем более, ложиться нельзя — неусыпная видеокамера в углу внимательно следит и за этим. Да и Хранитель ключей всегда рядом, на страже, его как бы и не видно целый день, но он всегда тут как тут в нужный момент.

После утренней проверки пришли начальник колонии с уполномоченным по правам человека. Оба при погонах, полковники. Кто из них тебя охраняет, а кто защищает, понять трудно. Но начальник — в каракулевой папахе, а тот, кто якобы за меня, в обычной. Только этим и отличаются. Тот, который за мои права, даже больше переживает за лагерь, чем непосредственный руководитель оного, говорит, что голодовка — это нарушение режима, и рассказывает о насильственном кормлении. Отвечаю, что насильственное кормление, когда держат и ложкой пихают, что это приравнивается к пыткам, а речь может идти лишь о медикаментозной поддержке ослабшего организма. Подискутировали на эту тему. Похоже, что доброта в местных милиционерах не поднимается выше майора. А в тех, кто якобы за мои права, она вообще и рядом не проплывала. Хотя «доброта» первых тоже весьма сомнительна и, возможно, временна.

«Большой обмен» заключенными, 7 сентября 2019 года. Фото: Стас Юрченко, Ґрати

В обед повели к адвокату. Пообщались, как он сказал: конструктивно, два часа. Он улетает сегодня, увозит мои личные послания, а также открытую записку об объявленной голодовке и мои пояснения по этому поводу. А главное — письмо для дочери. Мне вчера вечером отдали давно ожидаемое письмо от нее и матери, и я успел передать ответ с адвокатом к дочке, потому что она скоро должна уезжать и может не застать обычного письма.

Маме напишу вечером и отправлю простым посланием: она всегда на месте и получить весточку от сына будет рада всегда. Правда, вчерашний вечер, после получения этих писем и нескольких их прочтений, был довольно тяжек. Я вдруг явственно ощутил, что список людей, которых я сделал несчастными, очень длинен и там сплошь родные имена, а колонка, где должны быть те, кого я сделал счастливыми, безнадежно пуста. Очень тяжелые несколько часов, особенно когда не знаешь, что с этим поделать, но знаешь, что объявленная голодовка счастливцев не прибавит. Но отступать поздно, уже все решено, жребий брошен через Рубикон, или как там было у Цезаря?

Этот вечер был не в пример приятный: принесли мои вещи, которые я просил, а также небольшой телевизор, который я не просил. Еще обещали дать обогреватель, потому что замерили температуру в камере, оказалось +16,5. Это на полградуса выше минимальной нормы по их стандартам, и как бы все нормально. Но тем не менее решили меня немного отогреть, что не может не радовать. Милицейская доброта в день приезда адвокатов обычно бьет все рекорды. Не буду им в этом мешать.

Посмотрев перед отбоем новости — больше ничего интересного по двум каналам, которые ловил этот ящик, не показывалось, начал готовиться ко сну. Хранитель принес небольшой обогреватель, и за час перед сном камера нагрелась, но на ночь он его снова забрал. Я вскипятил кипятильником воду в кружке и нахлебался кипятку вдоволь. Разогревшись, принял решение попробовать спать без робы, а только в тепляке (нательное теплое белье). Как показало утро, это было ошибкой.

Двухтомник прозы Олега Сенцова. Фото: Видавництво Старого Лева

517 ув
517

ув'язнених померли в українських місцях неволі в минулому році

Начальник поїзда про кишенькових злодіїв, дебоширів і повернення поліції в потяги «Скільки пасажирів побито, скільки провідників порізано»

«Скільки пасажирів побито, скільки провідників порізано»

Начальник поїзда про кишенькових злодіїв, дебоширів і повернення поліції в потяги

Раз в неделю наши авторы делятся своими впечатлениями от главных событий и текстов