«Мост горящий впереди, а паровоз летит» — монолог бежавшего из России фигуранта дела «Нового величия»

«Мост горящий впереди, а паровоз летит» — монолог бежавшего из России фигуранта дела «Нового величия»

21 октября на погранпункте «Сеньковка» Черниговской области 26-летний россиянин обратился к украинским пограничника с просьбой предоставить политическое убежище. «В ходе беседы россиянин сообщил, что в РФ он преследуется за участие в акциях протеста против власти», – говорилось в сообщении погранслужбы. Россиянином, искавшим убежища в Украине, оказался фигурант дела «Нового величия» Сергей Гаврилов, обвиняемый в России в организации и  участии в экстремистском сообществе.

«Новое величие» – так в декабре 2017 года назвали себя участники телеграм-чата, где обсуждались протесты против российских властей и прочие темы, в том числе, не относящиеся к политике. В марте 2018 года десять участников чата были задержаны, основным свидетелем обвинения выступил внедрённый спецслужбами информатор. Через год двое из обвиняемых были осуждены, заключив сделку со следствием. Судебный процесс по остальным восьми обвиняемым продолжается. 17 октября Руслан Костыленков и Вячеслав Крюков вскрыли себе вены в зале суда, протестуя против очередного продления ареста.

Сергей Гаврилов находился под домашним арестом с браслетом, сигнал с которого неожиданно перестал поступать. Когда судебные приставы прибыли к нему домой, квартира оказалась обесточенной от электричества, а внутри «был беспорядок, никого не было, телефон был отключен». Через несколько дней после побега Люблинский суд Москвы заочно арестовал Гаврилова и объявил его в розыск. 

Сергей Гаврилов подробно рассказал «Ґратам» историю «Нового величия», наполненную мечтами, внедренными агентами спецслужб и разочарованием. Разговор был записан в Доме свободной России в Киеве, организации, которая помогает ему в получении статуса беженца.

 

Начал общаться в чатах

В 2015 году я закончил институт, программист. В 2015 году я получал «волчий билет» (отсрочка службы в армии – ред.) по здоровью – времени много, перспективы непонятные, работать смысла нет. Как раз начал думать, что мне делать дальше. Как раз начались первые блокировки Телеграма (Роскомнадзор уже несколько лет пытается заблокировать мессенджер телеграмм, который отказывается предоставлять ФСБ ключи шифрования переписки пользователей – ред.) и пришло поганое осознание, что будущего здесь нет. Я был одним из лучших на потоке, а было человек 7 из 30, кто действительно шарил, но я понимал, что все эти знания, дипломы… Нет у меня никаких связей, работы я не найду. То есть перспектив не очень много, а началось давление на СМИ и интернет-ресурсы – я понял, что добром это не закончится. 

Гайки в стране начали закручивать еще сильнее. К началу 2017 года я понял, что все катится совсем в никуда. На навальновский митинг 26 марта я, честно говоря, испугался идти, потому что такой большой митинг и первый раз. Потом были митинги за свободный интернет, против реновации, крупные на Сахарова, на Вавилова. Когда были силы старался куда-то пойти. Естественно, один. Я вообще человек не очень общительный и достаточно замкнутый, по крайней мере был до всех этих событий. Сейчас вообще полтора года был в изоляции – только с семьей и на суде с ребятами. Я и до этого интересовался, читал, был в теме как себя вести при задержании. Начал ходить активно.

На 5 ноября 2017 года была назначена революция (протестное движение политика Вячеслава Мальцева «Артподготовка», запрещенное в России, анонсировало революцию 5.11.17 – ред.).

Я понимал, что пути дальше как такового у России в принципе нет, но тогда думал, что что-то еще можно изменить, потому что если ничего не поменяется, будет только хуже и это путь в никуда – на полном ходу к горящему мосту. Мост уже сгорел, а паровоз нужно остановить сейчас, если не остановить, то будет совсем плохо. Я готовился и решил пойти.

Вышли тогда на Октябрьское поле, в центре Москвы от метро. Людей было немного – тысячи три, может пять навскидку. Где-то минут через сорок меня задержали, отвезли в УВД Таганское, продержали там до ночи, выписали штраф, то ли двенадцать, то ли пятнадцать тысяч. После этого я понял, что вышло три тысячи человек, что никому это вообще не интересно. Стало немножко жутко, потому что совсем уже несвобода, а они не понимают, что дальше ошейник и цепь пожизненно. Ну, видимо, нет, не понимают.

Начал общаться в чатах. У людей было такое настроение, что дальше делать – непонятно совсем. ВКонтакте списался с милой барышней трансгендером Ольгой Пшеничниковой, попал в ее чат. Там был как раз один из наших фигурантов Петр Карамзин. Нашли общий язык. Он предложил: «Давайте в числах десятых встретимся вживую». Просто чат – это прекрасно и замечательно, но это все такое диванное – мы уже видели, сколько чатов было, а сколько людей вышло на улицу, кто реально готов что-то делать. Решили собраться, просто посмотреть в глаза людям, кто такие, кто чего хочет.

Где-то в центре метро встретились, подошли. Основной костяк людей, которых потом привлекли по делу, оказался там. Просто поговорили, что происходит, что делать дальше, какие протестные акции, кто куда ходит и кто что думает. Там были и другие люди, которые потом отсеялись. Как нам пишут в деле, что первый раз мы встретились все десять человек – это они врут, тогда и половины не было, пришло несколько человек. Аня (Анна Павликова, фигурант дела «Нового величия» – ред.) и Рощин (Максим Рощин, фигурант дела – ред.) подтянулись попозже, уже когда собирались расходится.

У всех было ощущение, а его создает пропаганда и делает это хорошо, что ты один. Все это телевидение, радио, газеты, даже банальное «Эхо Москвы», которое казалось бы оппозиционное… Ты начинаешь читать и понимаешь, что что-то не так, ощущение того, что ты один и таких мало. Все эти чаты кажутся какой-то фикцией: все сидят дома и нет их в реальности. Это какие-то аватарки и ничего больше. А когда ты встречаешь людей, они живые, то руку пожал, то в глаза посмотрел, и они мыслят как ты, ну, может не совсем так, но очень похоже – это такой подъем. Вот собственно на этом подъеме и пошли прогуляться по городу. Ольга Пшеничникова пришла и товарищ, который представился как Руслан Д. (Руслан Данилов, настоящее имя Родион Зелинский – внедренный спецслужбами информатор, основной свидетель обвинения по делу «Нового величия» – ред.).

 

«Клуб любителей» и далее многоточие

Обращались друг к другу, как в чатах, как привыкли. Я, например, не писал ни имени, ни фамилии. Прекрасно понимал, что если захотят найти, то все равно чат на телефоне, привязанном к паспорту. Чат был в Телеграмме. Один был Вконтакте, где я нашел Ольгу Пшеничникову (информатор Центра по противодействию экстремизму МВД – ред.), и в Телеграмме, куда ребята писали и меня добавили тогда же вечером. Это был чат закрытый и назывался «Клуб любителей» и далее многоточие. Его несколько раз переименовывали. К друг-другу мы обращались, как у нас ники были в чате, допустим Костыленков (Руслан Костыленков, фигурант дела «Новое величие» – ред.) – «Центр», ну, «Центр» и «Центр» звучит коротко, звучно, и даже обращаться проще, чем Руслан. Имена мы узнали чуть позже друг у друга. Я позже читал в СМИ, удивлялись, что мы даже имен друг-друга не знали, а очень просто – мы же привыкли общаться между собой в чатах.  

В этот момент первый раз появляется товарищ Руслан Д., как мы его тогда звали, как потом выяснилось Родион Зелинский. Высокий, худощавый, в очечках, волосы по плечи, белые. Впечатление достаточно забитого человека, в начале он только молчал и только делал замечания. Он не был активным в самом начале. Сейчас смотришь назад – было видно, что присматривался, прислушивался.

Руслан Д., он же Родион Зелинский. Фото: Грани

Первый вечер у нас прошел так: просто поговорили, пообщались, высказали мысли, что делать дальше, что происходит, какие акции протестные планируются, кто что хочет. Пообщались, посидели, погуляли по городу и разошлись.

Чат расширился, после этой встречи мы туда и попали – большая часть. Сошлись на том, что неплохо было бы еще раз встретится, что это хорошая идея. Вроде как единомышленники. Это была встреча людей из разных чатов. Множество людей в одном чате, пересекаются в другом, друг с другом общаются. Наш чат из десяти человек сформировался в этот момент в большей степени. До встречи такого не было, многие друг друга вообще не знали.

Дальше был обширный чат. Мы нашли единомышленников, много переписывались на разные темы. Однажды была ночь и мы до трех ночи обсуждали выбросы рутения в Челябинске (выброс в атмосферу радиоактивного рутения-106 на производственном объединении «Маяк» в 2017 году – ред.), что это такое, почему это нехорошо и что же будет с людьми дальше. Мы там совершенно разные темы обсуждали, шутили – все же шутят на тему, что поджечь, а когда вживую говорили, то понимали, что всерьез это достаточно глупо звучит, речь шла о том, чтобы максимум с плакатом можем выйти.

Потом были еще встречи. Руслан Д. был всегда, практически ни одной не пропускал. Вел себя не очень активно, присматривался – может они сейчас разойдутся и нет смысла с ними дальше работать. Помню, что шли до метро и решили, что девчонки, они общительные, пусть будут искать новых ребят. Руслан к ним примазался: «Давайте я тоже буду искать кого-нибудь, писать что-нибудь». Я просто шел и молча слушал, потому что подустал после работы.

После второй встречи кем-то был поднят вопрос, что очень неудобно встречаться в таких местах: макдональдсы всякие, кафешки, кальянные. Нас десять человек – не в каждой кафешке столько мест есть, да и шум, гам, обсудить ничего не получается, толком никто ничего не слышит. Как-то сама собой появилась идея своего помещения. Просто, чтобы было куда прийти пообщаться. Не помню, кто этот вопрос поднял, но Руслан Д. тут же откликнулся и нашел помещение.

 

«Давайте как-то назовемся»

У нас было два чата: закрытый, по приглашению и еще тот, который «любители», большая открытая болталка для всех желающих. Человек двести было. Смысл в том, что из большого чата можно было отбирать людей в малый. Если адекватные, то можно их пригласить на собрание, чтобы они посмотрели, кто мы, что мы реально из себя представляем, что мы делаем. И с ними поговорить в реальности, это же разные вещи – чатик и в живую.

Руслан Д. нашел помещение у Братиславской. Нужно было скинуться по 200 рублей на четыре часа. Это было конец ноября-начало декабря. Съездили в первый раз, всем понравилось – какой-никакой зал, большая дореволюционная аудитория со стульями и доской. Достаточно удобно. Посидели, пообщались. Я смутно сейчас помню такие вещи скучные.

Собрание «Нового величия». Руслан Д., у доски – Костыленков, спиной – Павликова. Фото: адвоката Максима Пашкова из материалов дела, Медиазона

Возникли вопросы, что надо как-то себя организовать, если мы собираемся, мы же не просто так ходим сюда общаться, а ради чего-то. Например, чтобы потом совместно ходить на митинги, потому что одному как-то стремно. Если мы организуемся, то нужно и название какое-то себе дать. Все такие идеи выдвигал Костыленков, а Руслан Д. был таким «серым кардиналом». Откуда у нас взялись протоколы собраний? Он сказал, что на работе в риэлторской фирме таким занимается: «Давайте я просто буду записывать, чтобы потом проще было восстановить наши идеи». У Костыленкова действительно есть лидерские качества, он умеет говорить, расположить к себе, донести идею, встает и начинает рассказывать, все слушают. А Руслан Д. обычно сидел тихо в уголочке, вроде тихо предлагал что-то незаметно, и это звучало, как общая идея, потом все ее подхватывали. Так очень много идей исходило от него в итоге. Например идея «давайте как-то назовемся». Она прозвучала как общая, сложно сказать, кто ее озвучил на самом деле. А потом, когда переслушивал на заседаниях суда записи прослушки, слышу, как Руслан Д. говорит мне, а я поддакиваю ему. Нифига себе, а я был уверен, что я это сказал, звучало как моя фраза, я знаю, что это похоже на меня.

 

БРС или «Будущее России сегодня»

Девчонки и Руслан Д. занимались тем, что искали людей по чатам, общались и я помню от него прозвучало, тут я уверен на 100%: «А давайте напишем что-то вроде Программы, где выложим свои основные идеи. Просто сделаем документик, файл в ворде небольшой, который можно кинуть и сказать кому угодно: смотри, там у нас все написано». Начали придумывать Программу, но большей частью он сам. Все финальные версии обсуждались, но формировал в документ и выкладывал в чат их он. На самом деле, по большей части эти документы никто не читал. Бумажки какие-то, вроде все уже обсудили, а конкретные формулировки мало кто и просматривал в итоге.

До конца 2017 года так и шло. Кто-то приходит, кто-то уходит. Было несколько человек, которые общались в чате, но никогда не появлялись – их из закрытого чата удалили. Начали придумывать, какая роль у организации, какая структура, чтобы была какая-то может не иерархия, но разделение обязанностей, чтобы было понятно, кто чем занимается. Чьи это были идеи – сложно сказать. Озвучивал чаще Костыленков, но на него сейчас легко все повесить, потому что он был фактически лидером, по крайней мере номинально. А кто это реально придумал сложно понять, потому что все общались, предлагали, и Руслан Д. тоже. Так пришло первое название — БРС или «Будущее России сегодня», сокращение с целью напомнить о Борисе Немцове. Хотели сделать плакат «Борись!» и БРС можно было бы как-то вставить красиво. Такое коллективное творчество было, каждый со своей идеей, десять человек в маленькой комнате. Сейчас видео пересматриваешь – непонятно кто что говорит.

Устав «Нового величия». Фото из материалов дела, Медиазона

Раз есть организация, нужно было распределить, кто чем занимается. Структуру «Центр» начал на доске рисовать перманентным маркером. Все смеялись: «Ну, молодец, вся конспирация накрылась. Потом полдня стереть пытались, думали за спиртом бежать и доску промывать».

О конспирации мы задумывались, не слепые же, видим, что людей за любое слово сейчас сажают, а тут люди открыто говорят, что нам не нравится, мы хотим по-другому, мы готовы выходить на улицы. Мы все прекрасно понимали, что есть риски и все может закончиться нехорошо, что сфабриковать дело – это легко. В январе делать было нечего, я просматривал страницы у ребят ВКонтакте, и у Костыленкова увидел публикацию о поддержке «Единой России». В чате спрашиваю: «У тебя аккаунт взломали что ли, что ты там такое постишь?». Он мне говорит, что это хитрый план, если будут прессовать скажу, что это не я. На что я ответил: «Ты же понимаешь, что если захотят закрыть, то нарисуют любое дело». Помню, недавно в суде цитировали из переписки чата эту мою фразу. Идея конспирации была такая, что лишний раз на рожон не лезть. Нас десять человек, кому мы нужны будем, если нас арестуют.

 

«Новое величие» звучит красиво, пафосно

Организационное деление было примитивное. То, что написано в Уставе появилось сильно позже, это как раз вносил Руслан Д.: что делать на митингах, как вытаскивать от полицейских других, как сцепку делать, потому что зачем лишний раз себя в автозак давать сажать. До этого никогда не доходило в итоге: на всех митингах, где мы были, никого не винтили. Решили, чтобы были люди – «финансы», которые не особо будут светиться. Если кого-то арестуют, они ищут адвокатов, покупают воду и еду, чтобы передать по-быстрому. Еще люди, которые ищут единомышленников. Это, по-моему, предлагал Костыленков – простенько и примитивненько. Все сказали: а давайте, а то непонятно, кто что делает. На этом тогда остановились и разошлись.

В 20-х числах декабря Костыленков предложил поменять название. Я не знаю, кто его на это надоумил, но он рассказывал, что раньше был с националистами и может остались какие-то идеи свои. Мы подумали, что «Новое величие» вроде бы звучит красиво, пафосно, почему нет. Опять же, многие думали: какая еще организация, нас десять человек, что мы там можем сделать! Какая разница, какое название. Ну, пускай будет такое, ей-Богу, названий много, как угодно назовись.

В это же время Руслан Д. предложил новую структуру, финальный вариант, который нам приписывают. Они с Костыленковым поговорили и вдвоем его озвучили, что будет такое деление: нас десять человек, будет пять отделов по два человека в каждом. Всех десять человек нужно было куда-то распихнуть, кто наиболее подходит по каким-то качествам. Мы уже общались месяц друг с другом, знали чего ожидать.

Понятно как назначали в отделы: девчонки активно общались – поиск, потому что понятно, что молодые девочки и больше шансов, что с ними начнут разговор. Рощин – программист, а давайте он будет информационным отделом заниматься. «Мадо» (Вячеслав Крюков, фигурант дела – ред.) учился на юридическом, а Карамзин закончил – давайте они будут заниматься юридическим отделом. А я говорить особо не люблю, чатики вести тоже, юридических навыков нет, что-то паять-программировать тут не надо. Ну, давай ты там Руслану Д. в финансовом поможешь.

Все документы всегда составлял Руслан Д. Он писал и выкладывал их в чат, иногда приносил распечатанные обсудить. Мы почитали, обсудили сам Устав, всем понравилось, все при деле, у всех обязанности есть, как хорошо и замечательно – растем и развиваемся. Решили, что будет у нас Устав. Опять-таки как с Программой, у меня есть ощущение, что его никто до конца не дочитал. Было четыре или пять вариаций, кто-то предлагал что-то заменить, кто-то что-то исправить. Кто-то говорил: «Зачем нам это надо, без него живем».

 

Молодая организация, хотим купить принтер, призывать людей к протесту

Однажды Костыленков пришел и сказал, что нам нужен логотип и какая-то символика. Мы выбрали феникса тайным голосованием. Всеми листовочными делами он занимался сам, делал их и придумывал. Нужно было купить принтер – мы скинулись на него, потому что знали, что листовки нам никто печатать не будет. Руслан Д. предложил, чтобы мы сделали кошелек и попросили по чатикам: мы молодая организация (он это и писал, я ссылку на это сам видел), развиваемся и хотим купить принтер для того, чтобы печатать агитационные материалы, распространять, призывать людей к протесту. Это была его идея и этой частью занимался он.

Появился лазерный принтер, появились первые агит-материалы и листовки. Причем даже экспертиза показала, что ничего такого в этих листовках не было. В стиле: «Мы не скот, выборам бойкот», «Выборы Путина – смерть России», но это классика. Помню Рощин шутил, что скоро будет пятый срок Путина, седьмой. Кто-то взял фото мужика в балаклаве с голубыми глазами, и все стебались: уберите этого черта, скажут, что мы страшные националисты, евреев жечь хотим.

Прошел месяц и Руслан Д. где-то купил домен на «Новое величие» – такой примитивненький сайтик, собранный за пятнадцать минут. Нам его приписывают, хотя на самом деле я его в видел один или два раза. Совершенно пустой, на нем ничего не было никогда, кроме меня и Рощина туда по два раза никто не заходил. Мы что-то хотели с ним сделать, посмотрели, подумали, но нет – мы не программисты, дольше будем разбираться, чем работать.

 

Поехали, постреляли. Забавно

Про оружие и коктейли Молотова, которые нам приписывают, важно сказать. Костыленков об этом говорил в суде. У него с другом Рулей (Рустам Рустамов – фигурант дела «Нового величия», осужден на полтора года условно, признал вину – ред.) было специфическое развлечение. Они живут в области, а Рустам охотник, у него легальное оружие и он много охотится. Там есть недостроенное здание, ребята приходят туда, мешают бензин с маслом, и кидают в стену – просто скучно людям. Просто такое развлечение специфическое, ни к чему не обязывающее. Костыленков предложил: кто хочет поехать попробовать, что это такое, мало ли, может пригодится, а может нет – просто посмотреть. Всем интересно и все согласились. Точно также было про оружие. Он сказал, что есть друг охотник, винтовки и много патронов в запасе, и он хочет их расстрелять, пока не закончился сезон. Рублей пятнадцать за патрон – в тир сходить будет в разы дороже. Просто для удовольствия ездили пострелять, понравится-не понравится. Нам на суде приписывают, что целенаправленно тренировались – это все глупости. Никогда никаких целей никто не ставил.

Исходило это все от Костыленкова, но Руслан Д. кричал: «Да, да, да, давайте быстрее, вперед, бегом». Он был там все время, кроме одного раза. Это все на видео есть: у него скрытая камера была. Все шутили: «Ой, намешали коктейль «Огонь революции», как смешно». Всерьез когда был разговор о том, что если достать оружие, то зачем? Зачем оно нам надо? С ним же только проблемы будут одни. Разрешение на ношение нужно взять у органов, а сходишь на митинг, начнутся проблемы, придут, скажут – сдавай, ты его сдашь. Поехали, постреляли. Забавно. Никто не воспринимал всерьез, просто как какое-то развлечение, как какой-то навык, в общем, бесцельно.

 

Разброд и шатание

В конце февраля-начале марта начались разброд и шатание, потому что у нас были слишком разные взгляды. У «Центра» и Карамзина какие-то националистические идеи, девчонки просто хотели пожить по-нормальному, они понимали, что не будет по-другому. 

Почему нас так закрыли резко всех? – потому что наступил четкий момент: «А что нам дальше всем делать?». Начались споры, крики, разброд. Я предлагал: давайте посмотрим, как пройдут выборы, переждем месяц-два, посидим тихо и будем думать, что делать. Расходиться, что-то делать… Потому что было понятно, что мы слишком разные, единой идеологии нет. Мы на эту тему долго спорили – один высказывал идеи, а другие: «Нет, это фигня, так нельзя».

Мы просто собрали людей, у которых было общее протестное настроение, а всеобщего «за что-то конкретное» не было. Встретились-поговорили, посидели пару-тройку раз в кафе, и так бы и закончилось. Может быть сходили на какие-то митинги, может быть в чатике переписывались, но дальше бы это не пошло точно.

Если бы не подталкивали упорно: «давайте снимем помещение», «давайте что-то напишем», то просто бы посидели, сходили бы два-три раза на митинги и разошлись.

 

Сходили, покричали «Путин – вор»

28 января должны были начаться протестные акции: Навальный (Алексей Навальный – российский оппозиционный политик – ред.), Грудинин (Павел Грудинин – российский политик, кандидат на выборах президента в 2018 году от Компартии РФ – ред.) и «Марш Немцова». Больше мы никуда не сходили вместе в итоге. Собирались как обычно в кафешке, посидели, сходили, покричали «Путин – вор» или что-то такое, уходили обратно в кафешку отогреваться.

Потом был митинг, который оказался Грудининским, коммунистическим. Тогда начались конфликты: участие очень не понравилось Ребровскому. Он сказал, что это был красный марш, что такое делать нельзя. Он туда пришел, посмотрел на количество красных стягов и сказал: «Спасибо, до свидания, я пошел. В этом я участвовать не буду». В чате потом была «стена плача»: «Что вы наделали, зашквариились у коммунистов!». Стало понятно, что не то, что какая-то организация, а что даже общих идей у нас нет, что люди собрались на волне недовольства, а общего у них нет. Всерьез встал вопрос: давайте разбежимся. Ребровский сказал, что он уходит. Я тоже не сильно был рад и говорил, что так делать нельзя. Руслан Д. выступал в роли примирителя: «Ребята, мы люди взрослые, бывают сложности, но давайте сядем поговорим, обсудим, что делать, как себя вести, кто виноват, кто прав».

Сергей Гаврилов. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати

Мы тогда начали писать параграф в Устав на такие случаи, а до этого мы друг-друга поливали говном весь день. Ребровский был очень жестко настроен в этот момент, я чуть помягче, но тоже говорил: «Ребята, это косяк, если еще раз такое будет, я тоже отсюда пойду, я понимаю, что пиар пиаром, но у пиара цена есть, потом не отмоемся от такого». Был спор на повышенных тонах, а потом вклинился Руслан Д.: «Ребята, не ссорьтесь, ну, что ж вы первый раз так – и сразу расходиться. Давайте завтра сядем обсудим, поговорим, решим проблемы». Мы начали обсуждать, как сделать, чтобы такого больше не было. Я написал пункт в Устав, что если происходит такое кидалово и митинг не соответствует задачам, то любой человек имеет в нем право участвовать или не участвовать и уйти. Руслан Д. сказал, что будем это все обсуждать. Он очень хотел, чтобы мы все остались.

 

Как среди нас оказалось полно оперативников? – так вышло

Среди нас были внедренные оперативники. Официально, не как Руслан Д., а еще другие. Расторгуев (Максим Расторгуев – оперативник уголовного розыска, внедренный в «Новое величие» – ред.) с Кашаповым (Рустам Кашапов, сотрудник Росгвардии, внедренный в «Новое величие» – ред.) с еще одним, забыл, как зовут (речь идет о Юрии Испанцеве – оперативнике, внедренном в «Новое величие» –  ред.). Расторгуев был несколько раз, а второй товарищ один раз пришел и даже до конца не досидел. Мы на эти собрания звали разных людей пообщаться, чтобы они посмотрели, послушали нас, может кто-то захотел бы присоединиться и остаться. И однажды Костыленков сказал, что у него из националистического паблика человек, он сегодня придет. Это был Расторгуев, но представился он по-другому. Потом в суде я упорно пытался узнать, какой у него был ник в Телеграме. Я помню всех людей, а его ник не помню. Сейчас до меня дошло – у него был ник «Киану».

Из всей нашей переписки, которая занимает три тома полноценных листов, обвинение ссылается на десять фраз в каждой из четырёх экспертиз. Одну из фраз сказал «Киану», я его запомнил, когда мы с ним вместе ездили десятого февраля в Хотьково коктейли кидать. Аня приехала к «Центру», у них какие-то теплые отношения завязывались, а я ехал с Русланом Д. и Расторгуевым в электричке. Он пришел на собрание с видом человека, который пришел посмотреть, а что же такое мы делаем. Мы обсуждали что-то, как обычно, говорили тем, кто пришел вновь, садиться подальше, слушать и не мешать, не шуметь. Он ничего и не говорил.

Второй товарищ оперативник пришел, просидел два часа, на нас посмотрел и ушел. Расторгуев, который «Киану», ходил активно, часто, на коктейли съездил. Ничего такого про них не скажешь. Как среди нас оказалось полно оперативников? – так вышло. 

 

Стало понятно, что у них все на нас есть, и стало страшно

Во время зимних митингов у всех было такое настроение, оно начало появляться у многих в этот момент, что мы тут зря. Кто-то бегал листовки раздавал, двадцать-тридцать штук, ну, хорошо. Флага нет, денег нет, откуда взять непонятно – половина студенты, безработные. Мы сидели в кафе после митинга, молчали. Я встал и сказал: «Я замерз, ухожу». И ушел.

15 марта нас уже взяли. Нас готовили даже не под обвинение в экстремизме, а под терроризм с этими коктейлями и всем прочим. После митинга Грудинина к Ане пришли на работу в ветклинику сотрудники Центра Э (Центр противодействия экстремизму МВД РФ – ред.). У них были фотографии с митинга, где Аня держит листовку с нашей символикой в руках. Она нас предупредила и сказала, что все, что дома с символикой есть желательно какому-то другу отдать, потому что начнут нас трясти, или выбросить. Встал вопрос: а есть ли смысл, может пора расходиться, если сейчас такой шухер, то что будет на президентских выборах, до которых оставалось всего три недели.

Четвертого марта мы собрались. Неоднократно поднимался вопрос, есть ли смысл идти дальше, потому что засветились, а ради чего подставлять себя опасности? Ради того, что у нас две листовки, никакой идеологии, разброд и десять человек, у которых у каждого свои взгляды и ничего общего кроме протестного настроения. Может, если начали трясти, проще закрыть все группы и сказать, что мы расходимся, не срослось, извините, не  получилось. Многие об этом говорили. Кто-то говорил: «Как же так, мы прошли такой путь, три месяца, чего-то добились, что-то сделали, напечатали какие-то листовки, давайте останемся». Я высказывал, что раз началась такая пьянка перед выборами, то смысла светиться нет, сейчас начнется жесткое винтилово, давайте заляжем на дно месяца на два, а дальше будем смотреть, что делать. Если мы захотим собраться и будет в этом смысл какой-то, то соберемся. Если не захотим, не соберемся – ну, ладно, попробовали и не получилось, бывает.

11 марта меня не было на собрании. Я по врачам ходил и читал чат: пришло четыре человека, остальные сказали, что видимо смысла нет. Даже Руслан Д. уже не пришел.

15 утром нас всех организованно пришли арестовывать к каждому домой в полшестого-шесть утра. Меня лично не побили, только пистолетом поугрожали слегонца. Но хоть не побили и то хорошо, потому что, я так понял, ребят помяли сильно.

У следствия были цитаты из чата, я подумал: «Ни хрена себе, или кто-то сдал, или взломали все». Стало понятно, что у них все на нас есть и стало страшно, потому что одно дело, когда домыслы и догадки, а другое дело, когда переписка, а как они шьют дела, я прекрасно понимал. Любую смешную шутку на тему как бы красиво горел ФСИН России, ха-ха-ха, смешно, – а кто докажет, что ты шутил, не скажут же, что это сарказм, скажут, что реально хотел сжечь.

К ночи определили всех в свидетели, чтобы без адвоката можно было говорить – это по классике. Потом переквалифицировали в подозреваемых и вызвали адвокатов. Все уже тогда взяли 51 (51 статья Конституции РФ, позволяющая не свидетельствовать против себя – ред.), молчим. Если без адвоката что-то кто-то наговорил, потому что страшно было, мало кто что понимал, то потом уже молчали. 

Полдня поспали в спецприемнике и повезли нас арестовывать. Всех хотели закрыть по умолчанию, но поскольку сильно опоздали, а была уже пятница, то один судья всех не успел бы закрыть. Шестерых отправили к одному судье, которому было раньше дано указание всех арестовать. А нас четверых отправили к разным другим. И мы четверо, у кого были бумажки, у кого адвокат поопытнее, кому-то просто повезло – мы все четверо оказались под домашним арестом. Это было чисто случайно на самом деле, нам повезло, что из-за их же безалаберности они дали другим судьям и им приказ не поступил, что нас закрывать надо. Для них тоже стало неожиданностью, думали, что всех закроют. 

 

Я со всеми вместе в лодке до конца

Мне предъявили обвинение по части 1 статьи 282.1 – организация экстремистского сообщества, а на следующей неделе вызвали эксперта и переквалифицировали по части два – участие. Мы сидели всю весну и лето. Ближе к августу нас вызвали сообщить, что назначили психиатрическую экспертизу. Ребровский косил от армии по дурке, поэтому проверили всех до кучи. Такое у нас было следствие. Никаких допросов и близко не было, зачем им – доказательств достаточно.

У родителей был шок, они ничего о таких вещах не знали. Пытались через знакомых найти адвоката. Нашли адвоката Анну Стремоухову – но я потом от нее отказался. Сейчас адвокат Анастасия Жилкина. Я родителям сразу сказал, чтобы искали  правозащитного адвоката. Потому что дело политическое, провокация не провокация, я ж не знал еще, что Руслан Д. агент, но догадывался, что некоторые наши фразы можно было подтянуть под экстремизм. Мысль простая, я ее где-то прочитал и согласен, что тишина не одному политическому делу не помогала. Бывали моменты, когда и шум не помогал, но тишина точно. Как раз матери девчонок начали шуметь активно и это во многом спасло ситуацию, а то так бы прошло все незаметно. 

Мы искренне надеялись, что Стремоухова хороший адвокат, но ошиблись. Адвокаты некоторых ребят, которые были в СИЗО, хотели побыстрее дело покинуть, они понимали, что оно грязное и хотели побыстрее закончить. Понимали, что шансов мало, без серьезной поддержки правовой и общественности – дохлый номер. Они хотели кинуть досудебку (досудебное соглашение, включающее признание вины и дачу показаний – ред.) в самом начале. Тогда про провокатора никто ничего не говорил, все о нем молчали. Мне девчонки сказали, когда мы в одном автозаке ехали до СИЗО, что это Руслан Д. нас сдал. Говорю: «Понятно, охренеть, хана, если у них все было, то от них не отвяжешься теперь». Несколько ребят в СИЗО хотели пойти на досудебку, сами следователю предложили подписать все, что скажет. На это следователь сказал: «А нафига мне это надо, если у меня все доказательства, весь чат и переписка. Сейчас экспертизу назначу, она придет нормальной, и мы вас всех закатаем. Не нужна мне ваша досудебка, меня и так все устраивает».

Время шло, адвокат никаких действия не предпринимала вообще. У нее была позиция уйти на особый порядок (соглашение со следствием предполагает выделение дела фигуранта в отдельное производство – ред.), что дело плохое и лучше так поступить. Я был в шоке и немного не понимал, что делать, а родители мне постоянно говорили: «Молчи. Ты и так уже наговорил достаточно». Я отвечал, что с правозащитным адвокатом хотя бы есть шансы, а так сейчас будет хреново – четыре месяца от адвоката никаких действий не было.

Где-то  к концу лета она приехала и сказала, что кто-то из ребят хочет идти на досудебное соглашение. Я говорю, что против, но если пойдет половина, то оставаться в меньшинстве – глупая затея. Они сейчас наврут с три короба и получат свои три года, а мы поедем на десятку.

Потом звонит – кошмар-ужас! Говорит, что уже пять человек и я шестым буду. Буквально все, кто в СИЗО на соглашение идут, Рустамов – точно. Нужно бежать впереди паровоза, кто первый согласится, тому меньше дадут.

Буквально в этот день была пресс-конференция правозащитников на Росбалте и, на мое счастье, я ее посмотрел. Адвокаты говорили, что никаких сделок не заключали, что им поступают только предложения. Я Стремоуховой говорю: «Кто-то из вас врет». Отвечает, что они врут и она одна права. Через день снова приехала и говорит, что Рустамов будет заключать соглашение, нужно и мне срочно, а то он всех сдаст. Причем она давила, что следователь хочет ввести статью 205 – теракт, а те, кто подпишут досудебное соглашение будут идти по экстремизму. Это был серьезный крючок. Теракт – это военный суд, сроки там не до десяти, а от десяти и до пожизненного. Я прекрасно понимал, что это очень сложно. Это было несколько самых тяжелых дней в моей жизни, было очень тяжело, было безумно страшно. С другой стороны я думал, что девчонки пять месяцев в СИЗО сидят молодые – в свои восемнадцать ни мозгов, ничего, и у них даже в мыслях нет меня сдать, а я тут полгода на курорте под домашним арестом сижу, и как я сейчас их сдам, как так можно сделать. Это была главная мысль, которая меня останавливала: как мне дальше по утрам в зеркало смотреть, потому что я сдал людей, которые были единомышленниками. 

Стремоухова сказала, что сейчас следователь в отпуске, и есть месяц на подумать.

Я все время с матерью общался, отец это совсем тяжело перенес и лишний раз я решил его не травмировать. Мама сразу сказала, что быть предателем – неправильно, если уж все вместе, то все вместе до конца.   

Через месяц следователь вышел из отпуска, мы за это время как-то успокоились. Звонит Стремоухова, что завтра срочно нужно заключать соглашение, у следователя дело подшито и он передает его в суд: «Максимум четыре года получишь, а возможно меньше или даже будет условно». У меня была истерика, я говорил, что ничего подписывать не буду. Мы с матерью сели, я говорю: «Делай, что хочешь, а я не поеду. Все. Ни в каком варианте». Дал матери телефон ОВД-инфо (российский правозащитный проект – ред.), говорю, звони. От Стремоуховой отказываемся и надо правозащитного адвоката, я со всеми вместе в лодке до конца». 

 

Я отказался, а он подписал

Закончилось тем, что я написал бумагу, что я отказываюсь от адвоката, что после такого я ей не доверяю. Вызвали ее – спасибо за сотрудничество, ваши услуги больше не нужны. Она была недовольна сильно, не знаю почему, наоборот же – из грязного дела ушла. Развернулась, подписала, говорит: «Хорошо. Всего доброго». Ну, и разошлись. После чего спросили правозащитного адвоката и подписали соглашение с Анастасией Жилкиной.  

В досудебке, которую предлагали, прямым текстом было сказано, что выглядеть это будет так – тебе приносят показания и ты их подписываешь, если что-то не подписываешь, то сделка аннулируется автоматически. Многие говорят, что Рустамов сам наговорил всего. Нет, ребята, это просто показания, которые ему принесли и он их должен был подписать. Ему обиднее всего – действительно не за что, он просто два раза дал ребятам пострелять из винтовки. Он ни разу ни на каких собраниях не был, мы даже его в глаза не видели. Он подписал соглашение. Когда мурыжили меня и его, я отказался, а он подписал.

Павел Ребровский. Фото: со страницы Ребровского ВКонтакте, Медиазона

Про Ребровского я узнал сильно позже, что он тоже досудебное подписал. Его они кинули знатно. Он рассчитывал, что ему как Рустаму условное, как обещали дадут, а ему дали реальный (Павел Ребровский был осужден на 2 с половиной года колонии общего режима, однако впоследствии приговор был отменен в связи с отказом от показаний и нарушением сделки со следствием, дело направлено на новое рассмотрение – ред.). Когда его осудили, я еще подумал, как бы он сейчас от показаний не отказался. В итоге так и вышло, ровно потому, что ему обещали условный, а дали реальный. Я думаю, если бы дали условный, он бы как Рустамов сказал все, что нужно.

 

Просто вышло так, что группа людей случайно собралась

Больше говорить не о чем. Дальше суды. Мы несколько раз ловили следствие на том, что видео и его расшифровка не соответствуют друг другу, что фразы, приписанные нам, обычно говорил Руслан Д. – много неприятных, страшных фраз, которые можно подписать под экстремизм. Я был уверен, что одна фраза моя, а на видео просто поддакиваю, а это он сказал. И там таких моментов очень много.

Показания Анны Павликовой. Фото из материалов дела, Медиазона

Просто вышло так, что группа людей случайно собралась и может если бы никто не подталкивал, то месяц по кафешкам потыкались-помыкались, сходили бы на два-три митинга вместе и рассосались. За два месяца ничего бы не осталось. Но подталкивали: давайте помещение снимем, давайте принтер купим, давайте не расходиться и еще один шанс дадим организации. А в марте у них уже все было готово для обвинения и оставалось только нас арестовать.

 

Тут есть какой-то шанс, что не выдадут

Я прекрасно понимал практику судов, особенно по таким делам: общественное мнение – это, конечно, замечательно и прекрасно, но если захотят закрыть, то закроют. У некоторых наших адвокатов было мнение, что приговор уже написан, что они просто формально слушают дело, формальную процедуру проходят. Что лет по пять, по семь… Мать, когда спрашивала у адвоката, а адвокат у прокурора, сколько будете просить? – по семь. Я понимал, что с моим здоровьем, это дорога в один конец и без шансов. Начал искать варианты, что делать.

Техническую сторону вопроса я раскрывать не буду. Может кроме меня еще кто-то до такого додумается. Это было трудоемко и достаточно сложно, нервов стоило очень много, и моральных и физических ресурсов. Пишут, что побег – это легко, нет, это очень сложно, тяжело и нужны определенные знания, чтобы это сделать. Система со следящим браслетом у них не настолько плохая, как о ней принято говорить.

У меня было ощущение, что нас будут закрывать по полной, а у меня жизненная привычка – бороться надо до конца, если решился. Если не хочешь бороться, то иди вены вскрой. Я прекрасно понимал, что это конец и нет смысла себя мучить еще несколько лет тюрьмой. Если решил сдаться, то сдайся на своих условиях, как ты хочешь – бритва дома есть. Если хочешь бороться, то борись до последнего. Единственный вариант борьбы я видел в побеге. Я понимал, что это очень рискованно, что может много что пойти на пути не так, могут много где поймать, но я лучше попробую, чем буду ждать, что со мной сделают.

В суде быстро стало понятно, что приговор уже написан, что шансов не много. В деле есть «прекрасный момент»: установка камер у нас в кабинете, где встречались, была в январе; когда спрашивали, на каком основании их установили, сотрудник Центра Э отвечает: «На основании экспертизы». «Какой экспертизы? Которая только в марте была? Будущее умеете читать?». А на самом деле, они хотели по тихому делать дело, но появилось общественное внимание и нужно было Руслана Д. как-то оправдывать, потому что все на его показаниях завязано, а если так оставить, то станет понятно, что он сотрудник ФСБ. Дело начали перекраивать, а оно посыпалось.

Мне стало понятно, что делать, а дальше… В Украину, потому что отсутствие загранпаспорта, единственный был канал – попасть сюда через Беларусь. Тут есть какой-то шанс, что не выдадут. 

Сергей Гаврилов. Фото: Антон Наумлюк, Ґрати

События в Крыму и на Донбассе обсуждались в принципе. Мы все не любили политику Путина за это особенно, потому что эта война, кому это может нравиться? Мне  не нравилось, что мы превращались в «Четвертый рейх», и внутренне, и внешне. Внутренне: геноцид русских, не первый год. А последние пять лет еще и внешняя политика превращалась реально в какой-то Рейх: «Ой, плохо лежит кусок земли, там слабое государство – давайте отберем Крым». Идея Майдана у нас, конечно, витала. Это фактический пример в действии, как люди добились свободы. Это всех впечатляло. Все были на стороне Майдана и всем это нравилось. Если ты противник Майдана, то ты обычно за Путина – такое деление было. Обсуждали и пытались понять, как это все происходило, чтобы для себя перенести какие-то примеры. Обсуждали протесты в Иране, смотрели какое-то видео, как коктейль забрасывали. Об этом в экспертизе написано. Но Украину обсуждали постоянно и даже хотели какую-то связь налаживать с местными, какой-то обмен опытом, чтобы могли посоветовать, как делать. Хотя у нас такой опыт не прокатил бы, у нас все инертные до безумия. Я поражался, когда летом у людей пенсию отнимали (пенсионная реформа, в результате которой был повышен пенсионный возраст – ред.), но два-три митинга прошло и все. Меня это тогда так поразило: ну ладно мифические свободы и права – вам этого не надо, вы в это не верите, но у вас ваш хлеб отбирают. Вы же гарантировано умрете, не дождавшись пенсии, потому что с таким уровнем медицины столько не прожить.

 

У нас ничего не получилось, только жизни себе испортили

Пока надо работу искать. Я программист, может что-то получится, какие-то средства к существованию заработать. Вообще хотелось бы просто жить спокойно, потому что я… Я устал. Я понял, что в России никогда ничего не изменится. Буквально месяца четыре было ощущение, что поднимутся, встанут, сделают, а теперь смотрю – не поднимутся, не сделают, точка невозврата пройдена.

Мост горящий впереди, а паровоз летит. Тормозить надо было лет пять назад, а теперь поздно – он туда летит. Начнем тормозить, ну, допустим три вагона сзади останутся, их не утащит, но большинство улетит. Сейчас четкое ощущение, что распад неизбежен.

Люди не хотят бороться за свободу. А кто я такой, чтобы им что-то объяснять. У нас ничего не получилось, только жизни себе испортили. А сейчас уже неинтересно – не хотят и не надо. Главное, чтобы другим народам жизнь не портили, а то опять устроят Чечню, #БеларусьНаша или усиление на Донбассе. Это они могут. Что-то хорошее сделать не можем, а вот старосоветские бомбы кидать на людей – это всегда пожалуйста. 

517 ув
517

ув'язнених померли в українських місцях неволі в минулому році

Слідчий поліції про те, як коронавірус заважає розслідуванню вбивств «У таких умовах щось планувати просто неможливо»

«У таких умовах щось планувати просто неможливо»

Слідчий поліції про те, як коронавірус заважає розслідуванню вбивств

Раз в неделю наши авторы делятся своими впечатлениями от главных событий и текстов