Лук прорастает среди руин. Репортаж из Сумской области, освобожденной от российской армии

Мэр Ахтырки Павел Кузьменко на огороде разрушенного дома. Фото: Ганна Соколова, Ґрати
Мэр Ахтырки Павел Кузьменко на огороде разрушенного дома. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

«Область была как слоеный пирог: Ахтырка — наша, Тростянец — орки, Сумы — наши, Кролевец — орки, Середина-Буда, в 500 метрах от российской границы, — наша», — удивляется житель Сум.

С начала апреля всю Сумскую область снова контролируют украинские власти. Теперь города и села пытаются вернуться к нормальной жизни: спасатели разминируют дороги, коммунальщики разбирают завалы и ремонтируют перебитые провода и трубы, а полицейские находят тела погибших — от обстрелов и пыток.

Журналистка «Ґрат» Ганна Соколова побывала в Сумах, Тростянце, Ахтырке и Конотопе и рассказывает, что происходило в этих городах и ближайших селах во время оккупации и боев.

 

Сумы. Самолет до Борисполя

«Я извиняюсь, но началась война», — утром 24 февраля сосед по лестничной клетке разбудил писателя из Сум Владислава Ивченко. 

Владислав не хотел в это верить, пока не услышал звуки взрывов. Они доносились со стороны российской границы.

«Первая мысль — вернуться в постель, укрыться одеялом, а потом проснуться — и ничего не было», — вспоминает Ивченко.

Но нужно было что-то делать. Семья писателя живет возле воинской части, поэтому вместе с женой они решили отвезти дочь в другой район города, к родителям. Затем Владислав пошел в военкомат, где простоял в очереди до обеда.

Владислав Ивченко. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

«Там не знали, что с нами делать, все было настолько не готово… Мужчины в очереди говорят: «Русские танки в 20 километрах от Сум, русские танки в 15 километрах, в 10 километрах… Делайте что-то, нас тут 300 человек стоит!». В военкомате тоже начали паниковать и в какой-то момент сказали всем расходиться. Взяли только тех, у кого есть опыт», — рассказывает Ивченко.

Он вернулся домой и уже вечером увидел из окна колонну военной техники — украинской, подумал он.

«Выбегаю к соседям и так радостно: «Наши!». А они: «Нет, не наши». Открываю новости: колонна русской техники без единого выстрела зашла в город, — вспоминает Владислав. — Было удручающее ощущение, что война окончена. Сегодня — Сумы, завтра — Харьков». 

Колонна въехала на центральную площадь и отправилась дальше — в направлении Киева. Бои охватили запад и юг Сумской области — Ромны, Лебедин и Ахтырку. За несколько дней укрепились и Сумы — в городе появились блокпосты и тероборона, местным жителям раздали оружие. 

«Теперь россияне могут штурмовать Сумы, но просто зайти, как в первый день, уже нельзя», — сделал вывод Владислав.

Следующие две недели Сумы были в частичном окружении российских войск. Их самолеты летали над городом так низко, что Владиславу хотелось бросать в них снежками. С одного из таких самолетов военные скинули три бомбы на частный сектор — погибло больше 20 человек. 

Владислав решил вывезти жену и дочь в Европу. Ситуация в области менялась так быстро, что было непонятно, кто контролирует дорогу, по которой едут беженцы.

«Доезжаем до Николаевки, звоню теще: «Лидия Степановна, нет там русских?». Она прозванивает — нет. Едем. В Тернах машины перед нами видят какую-то военную технику и останавливаются. Мы тоже. Так и стоим, пока таксист, который ехал навстречу, не сказал, что это сожженная российская техника. Под Недригайловом снова останавливаемся — говорят, что идет большая колонна орков. Два часа стоим в зимнем лесу, ждем, пока они пройдут мимо. Когда доехали до Липовой Долины — где уже украинские флаги и блокпосты — наконец-то выдохнули», — вспоминает Владислав. 

Он довез семью до границы, а сам вернулся в Сумы. К тому времени, по его наблюдениям, город еще больше укрепился. Российские самолеты перестали летать над городом, а выстрелы были слышны только вдалеке. 

«Область была как слоеный пирог: Ахтырка — наша, Тростянец — орки, Сумы — наши, Кролевец — орки, Середина-Буда, в 500 метрах от российской границы, — наша», — удивляется Ивченко.  

В конце марта украинские военные начали освобождать захваченные населенные пункты в области. Российская армия отступила и от Сум.

Город начал возвращаться к обычной жизни — теперь здесь ходит общественный транспорт, работают магазины и кафе, хотя только до шести вечера. В кафе в самом центре города мы с Владиславом — единственные посетители. Здесь, как и во всей области, в будние дни не продают алкоголь, объясняет отсутствие людей Владислав.

Хотя люди уже возвращаются в Сумы, на улицах мало машин — топливо до сих пор сложно купить. Жена и дочь Владислава тоже хотят домой, но мужчина их отговаривает.

«Релевантным знаком, что можно возвращаться, будет самолет до Борисполя, — говорит Владислав. — Сейчас Сумы — мирный город, но проблема в том, что с севера и востока — 30 километров до границы. И с этим ничего не поделаешь».

Владислав Ивченко. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

О войне напоминают свежие могилы на аллее, где с 2014 года хоронят украинских военных. Мимо них Владислав ходит почти каждый день. Через дорогу стоит советский танк — теперь он кажется писателю еще более чужим.

 

Боромля. Снегоуборочный БТР

Военная техника, как музейный экспонат, стоит вдоль трассы на Тростянец, который около месяца был оккупирован российской армией. По дороге встречаются разбитые дома и поваленные деревья.

Техника российской армии. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Возле огромной воронки, которую осторожно объезжают велосипедисты, — оживленный рынок. На металлической конструкции, оставшейся от остановки, еще держится табличка «Боромля» — это село тоже было под оккупацией.

«Мы не думали, что россияне пойдут на Украину», — разочарованно говорит местный житель Николай.

«Заходили в дома, забирали все, что им надо. Расстреляли парня, который ехал в Тростянец», — вспоминает его сосед и тезка — тоже Николай.

Жители Боромли. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Погибший был волонтером — возил в соседний Тростянец молоко. Во время оккупации в Боромле не было проблем с продуктами — «это же село», объясняют местные. Даже сейчас, узнав, что я еду в Тростянец, настойчиво предлагают взять с собой куриных яиц.

Свою жизнь в оккупации местные описывают коротко — «как в аду». Почти месяц они жили без света и воды. Не вылезали из подвалов и считают, что только благодаря этому выжили.  

Возле дома местной жительницы Веры российские военные поставили военную технику. Каждый день женщина считала выстрелы — однажды они не прекращались на протяжении 45 минут.

«Но как-то утром стало страшно от того, что тихо, — вспоминает женщина. — Мы начали осторожно вылазить из подвалов. Смотрим — их нет, ушли! Мы плакали, обнимались, радовались, что выжили. А потом осмотрелись и впервые увидели все эти разрушения… А тогда пришли наши, говорят: «Доброе утро, мы с Украины!». Это были такие слова… Такое счастье!». 

Жительница Боромли Вера. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Уже после освобождения Тростянца в местном отделе полиции нашли тела еще двух жителей Боромли — на них были следы пыток, но подробностей случившегося с ними никто не знает. Полицейские документируют и расследуют эти случаи как нарушение законов и обычаев войны статья 438 Уголовного кодекса Украины .   

Рынок в Боромле. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Уже на выезде из Боромли замечаю двоих мужчин. Они разбирают российский БТР, оставленный на обочине.

«Нам сельский голова разрешил, — отвечает на мое удивление один из них. — Мы снимем гусеницу и сделаем из нее конструкцию для уборки снега. Так как их авиация разбила наш колхоз — а там была вся наша техника, новая!».

«Сфотографируете нас зимой, когда будем этой штукой снег чистить», — смеется другой, отказываясь от фото.

 

Больница. Правило двух стен

БТР, который нельзя трогать, стоит напротив районной больницы в Тростянце. На нем табличка «Вещественное доказательство». По словам очевидцев, он ездил вокруг медучреждения и прицельно обстреливал его. 

Корпуса больницы — в дырах от снарядов. В некоторых местах они прошли насквозь. Внутри — разрушенные кабинеты, разбросанное оборудование и мебель. Через дыру, оставшуюся от окна, видно БТР — «вещдок».

Тростянецкая больница. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

«Медперсонал оставался здесь постоянно. Когда было меньше обстрелов, мы еще могли меняться. А когда начались сильные обстрелы — по трое-четверо суток жили на работе. Как только утихало, менялись с кем-то, кто еще мог сюда добраться», — вспоминает Лариса Таравская, исполняющая обязанности генеральной директорки больницы.

Она проводит экскурсию по больнице, время от времени предупреждая, куда не стоит ходить. Наиболее уцелевшими выглядят только коридоры, хотя их стены тоже посечены осколками. Во время обстрелов сюда перенесли родильное отделение.

«Правило двух стен», — объясняет свой выбор Таравская.

«У нас тут даже двойня родилась», — добавляет она с гордостью. Всего за время оккупации в этой больнице родились 12 детей. 

Тростянецкая больница. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Кроме родильного отделения, в условиях войны продолжала работать хирургия и терапия. Здесь лечили пациентов с осколочными и огнестрельными ранениями. В этом корпусе недавно сделали ремонт — на стене висит табличка «Отремонтировано», тоже посеченная осколками.

«Россияне зашли сюда, осмотрелись и говорят: «Нифига себе хохлы живут», — смеется докторка.

Первое время она вместе с коллегами оставалась в больнице — работала в коридоре, спала в подвале и училась различать «прилеты» от «вылетов». Когда из города открыли первый «зеленый коридор», женщина решила поехать к родителям в Сумы. Вернулась в Тростянец уже после освобождения.

За старшего в больнице оставался Александр, немолодой, но энергичный мужчина. До войны он был техническим работником, занимался всем подряд — «дрова рубать, раненых подносить, мертвых уносить». Во время войны, когда в больнице пропали свет и вода, Александр готовил на самодельной печи еду — для пациентов и врачей.

«Приходил сюда орк, представился — старший лейтенант Пилипенко, родители родом из Полтавщины. Наверное, что-то людское осталось, раз он сказал: «Хотите выжить — спускайтесь в подвал». И что вокруг больницы — растяжки. Два стакана спирта упорол и пошел. Вот он лежит, кстати», — Александр показывает в сторону морга, пока мы направляемся ко входу в убежище. 

На одной из стен мелом написано «Детское отделение». Здесь принимали роды, когда в коридоре стала совсем опасно.

«Когда начался беспредел, мы взяли беременную женщину с десятилетним ребенком, четверых врачей, еще одну женщину и повели их через лес. Десять километров. Дошли до Становой — уже освобожденное село — и нас начали крыть минами. Слава богу, обошлось», — вспоминает Александр. На следующий день он вернулся в оккупированный Тростянец, чтобы помогать пациентам.

Тростянецкая больница. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Он принимал гуманитарную помощь, готовил еду и по возможности обходил больницу — тушил пожары и разбирал завалы. Во время очередного обхода видел из окна БТР, которые объезжал больницу, целясь в нее с разных сторон.

Сейчас здесь нет ни пациентов, ни врачей — всех перевели в другие больницы. Но Александр остается в Тростянце, надеясь вернуться к привычной работе.

 

Тростянец. Родительский дом

В центре города — разрушенные и обугленные здания. Не всегда понятно, что тут было раньше. От кафе и магазинов остались только таблички. Круглый двор, памятник архитектуры XVIII века, уцелел, но сильно посечен осколками. Рядом — сожженный автомобиль.

Местная жительница Маргарита Крамская гуляет здесь впервые с начала оккупации. Даже после освобождения она не решалась выйти из дома. Девушка выросла в Тростянце, училась и работала в Харькове. С начала нынешнего года решила сменить работу, купила курс на онлайн-платформе и на время обучения приехала к родителям.

Маргарита Крамская. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

У них — большой двухэтажный дом на тихой улице возле леса, где любила гулять Маргарита. Утром 24 февраля она, как обычно, спустилась завтракать, но родители были встревожены.

«Началась война, — сказал ей папа. — Подготовь, пожалуйста, вещи для погреба».

Вместе с мамой он пошел на работу — они оба врачи. Пытаясь сохранять спокойствие, девушка обустраивала погреб. Вскоре семье пришлось там прятаться. Они видели колонны российской техники, которая шла через их улицу, и слышали громкие звуки взрывов. Почти сразу в городе пропал свет и мобильная связь. 

«Когда удавалось словить связь, я звонила брату, говорила: «Мы живы» и отключалась», — вспоминает Маргарита.

Автостанция в центре Тростянца. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Из-за обстрелов упал забор. Осколок снаряда прошел через окно и застрял в стене одной из комнат. Когда Маргарита помогала родителям разбирать завалы во дворе, у нее разболелся живот. Как потом оказалось — воспалился аппендицит.

«Скорые еще ездили, но в больнице уже не было света. Операцию делали под генератором», — рассказывает Маргарита. 

Когда ее выписали из больницы, из Тростянца открыли очередной «зеленый коридор». Родители Маргариты уезжать отказались, а сама она еще не восстановилась после операции.

Железнодорожный вокзал в Тростянце. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Все время оккупации девушка не выходила из дома, чтобы не видеть разрушений и российских военных, которые поселились в домах на соседних улицах. Но они сами пришли в их дом — с обыском. Из окна на втором этаже Маргарита увидела целую толпу — 26 человек с автоматами. Соседи, чьи дома уже обыскали, посоветовали добровольно открыть ворота и двери. Папа так и сделал.

Во двор вошел только один военный. Он осмотрел гараж и погреб, затем вошел в дом и приказал семье выстроиться перед ним. Проверил документы и ушел. Военный не стал переворачивать весь дом и ничего не взял, но Маргарита испугалась и до сих пор помнит его лицо.

«Нам не хочется воевать. Это из-за вашего Майдана», — сказал он напоследок.

Мама Маргариты с трудом сдержалась, чтобы ничего ему не ответить.

Разрушенный дом на окраине Тростянца. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

После освобождения Тростянца многие дома оказались разграблены, а полицейские нашли тела местных жителей, в том числе со следами пыток. О пытках рассказывали и те, кого российские военные отпустили после таких «допросов». Россияне похищали гражданских, некоторых вывозили в Россию. По информации главы областной военной администрации Дмитрия Живицкого, там до сих пор находится больше 150 жителей области.

«Я много читала о войне и думала, смогла бы я кого-то убить. И кажется, я себе ответила на этот вопрос. Если бы у меня была возможность, я бы это сделала», — рассуждает Маргарита.

Дом ее родителей пережил оккупацию. О боях вокруг напоминают только окна, забитые фанерой, и лампочка, висящая на проводе в кухне — люстра упала во время очередного обстрела. Семья не спешит менять окна, а в люстре нет необходимости — когда темнеет, здесь никто не включает свет.

Мы ужинаем при тусклом освещении и с закрытыми жалюзи. На улице дождь, и гром кажется чем-то обычным. Но не для семьи Крамских — родители звонят знакомым, которые живут возле российской границы. Спрашивают, не было ли там боев.

Российские войска все еще обстреливают города и села Сумской области. Но сегодня это всего лишь гром, с облегчением говорят родители.

Сгоревшая многоэтажка в центре Тростянца. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Они боятся, что бои вернутся в Тростянец. И в то же время строят планы на будущее — через месяц папа собирается посадить новый сорт винограда. Мечтает, что спустя четыре года сможет сделать из него вино.

Маргарита не знает, что делать — оставаться здесь или уезжать, а если ехать, то куда. Ее курсы отошли на второй план, гулять в лесу нельзя — он все еще заминирован.

Когда началась война, девушка внимательно осматривала дом и думала, где можно спрятаться — не только от обстрелов, но и от военных, которые могли ворваться в любой момент.

«Нигде, — сделала вывод Маргарита. — Вообще дом — это место, где ты можешь спрятаться от всего. А родительский дом — тем более. Но после всего этого я не понимаю, как себя здесь чувствовать».

 

Ахтырка. Город-герой

Российская армия пыталась захватить и Ахтырку к югу от Тростянца. Чтобы не пустить ее, украинские военные взорвали мост в районе села Климентово. Теперь на его месте понтонная переправа. Гражданским разрешили ею пользоваться не сразу — до этого приходилось объезжать, и время в дороге увеличивалось в четыре раза.

Разрушенное здание Ахтырского горсовета. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

На руинах горсовета стоит, грустно всматриваясь в обломки, мэр Ахтырки Павел Кузьменко. Он показывает, где стояло его кресло, хотя в куче строительного мусора его не видно. Сейчас мэр работает на улице. Пока говорим, местные жители подходят к нему с вопросами — кто-то просит клеенку, чтобы затянуть выбитые окна, кто-то жалуется на соседей, которые включают вечером свет.

— А как же светомаскировка! Россияне нас увидят и будут снова бомбить, — паникует немолодая женщина.

— Вы когда-нибудь летали на самолете? С высоты не видно ваших окон, — успокаивает ее мэр. — Зато мародеры понимают: если светится улица — там живут.

Утром 24 февраля Кузьменко проснулся от взрывов на границе.

«Встал, умылся, побрился и поехал на работу, сюда, — он показывает на руины горсовета, который тогда еще был целым. — Провел совещание с полицией и военными. Связался с главой Писаревской громады — она оказалась уже оккупированной. А в 12:30 через камеры видеонаблюдения мы увидели, как вражеская военная техника вошла и в наш город».

Мэр Ахтырки Павел Кузьменко на руинах частного дома. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Начались бои в черте города. Стало известно о первых погибших и раненых, в том числе гражданских. Следующий месяц Ахтырка была в блокаде — российская армия пыталась взять ее и ежедневно обстреливала. Спустя месяц обороны президент Владимир Зеленский присвоил городу статус героя.

За время боев в Ахтырке погибло около 30 гражданских и больше сотни военных, говорит мэр. Почти половина жителей покинула город. Их вывозили автобусами, о которых не сообщали публично, опасаясь обстрелов со стороны российских военных.

«Больше всего жертв и разрушений — от авиабомб», — говорит Кузьменко, показывая город.

Многие дома не подлежат ремонту. Частные — разрушены полностью. Панельные — побиты так, что вот-вот рухнут. Я рассматриваю многоэтажку, в которой, как думает мэр, уже никто не живет. В одном из выбитых окон неожиданно замечаю мужчину. Он не трогает вещи, а просто ходит по комнате.

Поврежденный панельный дом в Ахтырке. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

«Я не считаю, что сейчас нужно возвращаться в город, — рассуждает Кузьменко. — Знаком, что можно, будет наша победа».

На другой улице — огромная воронка от бомбы, кирпичи и доски, оставшиеся от дома, и покореженный автомобиль. Кузьменко ведет меня вглубь этих руин, чтобы показать огород — на нем проросли стрелы молодого лука.

«Какие еще нужны доказательства того, что здесь жили мирные люди?», — риторически спрашивает мэр.

Коммунальщик ремонтирует перебитый водопровод. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Один из самых разрушенных микрорайонов называется Дачным. Раньше там жили российские пенсионеры — военные в отставке, которые были наиболее лояльны к России, отмечает Кузьменко. 

Несмотря на ежедневные обстрелы, в городе не было паники. Продуктов и медикаментов хватало, больница работала, а коммунальщики ремонтировали перебитые провода и трубы. 

«Сейчас, когда город возвращается к нормальной жизни, я слышу упреки. Некоторые считают, что город разбили из-за меня. Якобы если бы я сдал город — он бы уцелел», — возмущается мэр.

 

Конотоп. Молитва за Россию

Меньше всего пострадал Конотоп — город на западе Сумской области. Россияне пытались атаковать его в первые дни полномасштабного вторжения. На окраинах города шли бои, пострадали несколько домов. Затем российская армия отступила к ближайшим селам и оккупировала их. 

Житель Конотопа ремонтирует поврежденный балкон. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Позже российские военные попытались взять Конотоп еще раз — с помощью переговоров с местной властью. Угрожали, что иначе будут обстреливать город артиллерией. Мэр Артем Семенихин спросил мнения горожан, но они приказали не сдавать город.

«Ты вообще знаешь, где находишься? Это Конотоп. Здесь каждая вторая женщина — ведьма», — одна из местных жительниц обратилась к российскому военному, когда тот въезжал в город на БТРе. Видео, где она желает ему стать импотентом, быстро стало вирусным.

В итоге россиянам тогда снова пришлось отступить.

«Больше всего мы боялись гуманитарной катастрофы», — вспоминает отец Ромуальд, настоятель местной римо-католической церкви, которая до сих пор заставлена коробками с гуманитарной помощью.

Часть из них передал «Красный крест», часть — закупил настоятель и его прихожане, ставшие волонтерами. Продукты и средства гигиены развозили в основном пожилым людям, которым было тяжело стоять в очередях в полупустые, но работающие магазины. Когда ситуация в городе стабилизировалась, волонтеры начали помогать соседним общинам, пострадавшим от боевых действий.

Отец Ромуальд. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

В первый день войны отец Ромуальд был в Житомире на встрече священников, но, проснувшись от взрывов, решил вернуться в Конотоп.

«Хотел пережить это вместе с семьей — моими прихожанами, — объясняет он. — Я был рад сюда вернуться».

Прихожане уже ждали его в подвале соседнего монастыря. В первую ночь там разместились 23 человека.

На утро отец Ромуальд решил посмотреть на город после боя, звуки которого доносились в убежище. И первое, что увидел, — сгоревшую военную технику и двух гражданских, расстрелянных в авто.

«Не было ни полиции, ни скорой. Целый день они так лежали», — с ужасом вспоминает Ромуальд.

Чтобы побороть страх, он занялся волонтерством.

«Сажусь в машину, везу помощь, а передо мной на дороге — российская колонна. Не знал, вернусь я или нет, — говорит отец Ромуальд. — Был большой страх, но я его пережил. Первую неделю мы просто проговаривали все, что мы переживаем — так психолог посоветовал. Страх, злость, гнев. Просто делились — это помогало и мне, и другим. Мы понимали, что не одиноки».

Пока церковь заставлена коробками, службы проходят на парковке — там натянули пленку, поставили капличку и лавки. Из-за комендантского часа график изменился — служба начинается не вечером, а в обед.

Отец Ромуальд. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Настоятель говорит, что с начала войны люди стали меньше ходить в церковь.

«Прихожане спрашивают: «Что мы такое сделали, что Бог нас так наказывает?». Я объясняю, что это не Бог, а люди. Россиян так воспитывают, так зомбируют. У них нет ценностей, нет моральности», — уверяет отец Ромуальд.

Он считает, что в Конотопе сейчас безопасно, угроза миновала. Хотя в подвале монастыря продолжают ночевать две семьи с детьми.

«Я всегда думал, что война не должна зацепить Конотоп, — уверенно говорит настоятель церкви. — Почему? Потому что наша парафия — Матери Божьей Фатимской. Сто лет назад она говорила молиться за Россию, за обращение России к Богу, к человеческим ценностям. Мы это осознавали и молились».

2 месяца. Столько в среднем украинцы ждут от подачи иска до первого судебного заседания
2

месяца. Столько в среднем украинцы ждут от подачи иска до первого судебного заседания

Розповідь Галини Довгополої, засудженої в Криму за держзраду «Мене жбурляли, кричали матом, а я сміялася їм в обличчя — 12 років в’язниці!»

«Мене жбурляли, кричали матом, а я сміялася їм в обличчя — 12 років в’язниці!»

Розповідь Галини Довгополої, засудженої в Криму за держзраду

Раз в неделю наши авторы делятся своими впечатлениями от главных событий и текстов