«Я желаю их городам того же, что они сделали с нашими». Монолог парамедика из Харькова, который уже переживал оккупацию Луганщины

Парамедик Олег. Фото: Ганна Соколова, Ґрати
Парамедик Олег. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Утром 1 марта, когда в здание Харьковской облгосадминистрации прилетели две российские ракеты, Олег Он попросил не указывать его фамилию, чтобы не создавать риски для родных, которые остаются на оккупированной территории  собирался туда на дежурство. Накануне он записался в территориальную оборону медицинским братом.

1 марта 2014 года он тоже как медик дежурил в ОГА, где находились активисты Евромайдана. Оттуда их пытались выбить вооруженные пророссийские противники. Вместе с другими активистами Олега избили и силой вывели из здания.

«1 марта было дежавю — снова ОГА, снова медпункт», — Олег вспоминает, как уже в дверях своего дома прочитал новость о ракетном обстреле.

Для Олега война началась в родном городе на оккупированной Луганщине, где летом 2014 его задержали пророссийские боевики. Теперь, спустя восемь лет, он как медбрат спасает бойцов Вооруженных сил Украины и получает из дома новости о родственниках и друзьях, принудительно мобилизованных в российскую армию.

«К тем, кто пришел сюда воевать не по своей воле, немного другое отношение. Как мой брат или мой друг. Здесь нужно разбираться. Но на поле боя ты же не разберешься», — говорит Олег.

Его история — в монологе для «Ґрат».

 

Первый день

Перед 24 февраля я устроился на новую работу — на кухню в ресторан. Вставать — в 6:30. Был очень уставший, но сквозь сон услышал эти знакомые звуки… И первая мысль: не дали поспать.

Я сразу понял, что это. Тем, кто слышал эти звуки c 2014 года, трудно их с чем-то спутать. Было ясно, что началась война.

Хотелось спать, но было уже не до сна. Начал делать полезные для такой ситуации вещи: пока есть вода — искупался, все постирал, сделал запас воды. Сходил в магазин и впервые собрал тревожный чемоданчик.

Сначала было вообще непонятно, что делать дальше. Затем начал искать варианты, как принять в этом участие. Позвонил друг, сказал, что в обладминистрации нужны медики. Ну я и пошел — по первому образованию я медбрат.

Первые три недели были самые трудные. Психика перестраивалась, потому что для нее это необычное состояние. Невозможно было ни на чем сконцентрироваться — почитать книгу или послушать музыку, как-то отвлечься. Погружаешься в эту войну — такое странное состояние. А потом привыкаешь.

Страха или паники не было, наоборот, было подавление эмоций — так сработала моя психика. Сейчас уже доступен весь спектр эмоций, что и раньше.

 

Первое марта

В обладминистрации мы только собирали медицинскую часть для теробороны. Конкретной организации не было, она только зарождалась. Мы организовали пространство, начали дежурить.

1 марта было дежавю — снова обладминистрация, снова медпункт. Один в один, хотя в этот раз страшнее. Я должен был идти на дежурство к девяти. Уже собрался выходить. А прилетело около восьми. Я как раз не успел выйти из дома. Так получилось.

Здание областной госадминистрации. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Начал своих обзванивать — никакой связи. Через два часа дозвонился — живые, прилетело в другое крыло. Из наших никто не пострадал, но получили боевое крещение — было много раненых. Спасали тех, кого еще можно было спасти.

Я знал, что первого марта что-то произойдет. Предчувствовал. К тому же на утро было назначено собрание — официально объявили о записи в тероборону. Эта информация была в открытом доступе.

Прилетели две ракеты — одна под само здание, другая — в крышу. Потом еще прилетала авиационная бомба на задний двор. После ракет мы еще раненых доставали, а после бомбы — уже двухсотых откапывали и грузили.

На следующий день мы сменили место. И снова. Я должен был идти на дежурство, не успел выйти из дома, как услышал автоматную очередь на районе. Прорвалась ДРГ, на нашей улице шли бои. Через какое-то время все закончилось, но выходить я не стал.

Двор областной госадминистрации, куда попал авиаснаряд. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

На следующий день мне уже говорят: если идешь на дежурство, бери с собой все вещи — спальник, каремат. Начал собираться. Не спешил, чтобы сделать все толково. Закончил уже под вечер. Иду на место новой дислокации, а туда рядом снова прилетела ракета. Чуть раньше бы собрался, мог бы пострадать.

 

Военная структура

Поначалу у нас было много направлений работы. Мы ходили в метро, ​​лечили там людей. Обычные болезни — простуды, сыпи. Ведь люди не привыкли жить в подвале. Поддерживали их гуманитаркой.

Бывало, к нам приходили люди с района. Бывало, они вытаскивали соседей из-под завалов, и, если скорая не успевала, мы забирали их к себе. Некоторое время те, у кого сгорели дома, оставались у нас жить. Мы их, конечно, лечили, кормили, собирали для них вещи.

Потом лечили те же болячки, только у бойцов. Постепенно мы вставали на военные рельсы.

О формировании теробороны объявили заранее, еще до войны, но как-то вяло. Мой друг, тоже медик, психоаналитик, записался туда еще за полтора месяца. Но все ограничивалось обещаниями перезвонить в случае чего. Потом многие пошли в военкоматы. И их тоже не брали. Брали только с боевым опытом. В тероборону — тоже.

Нас не стали расформировывать, но на нашей основе сформировали новую часть. Такое анархическое объединение, которое со временем само структурировалось. Затем его взяли под контроль и сделали военную структуру. Просто в один день нам сказали об этом. На тот момент мы должны были или уже уйти оттуда и заниматься другими делами, или остаться и идти дальше. Из нашего состава никто не ушел, все остались.

Здания харьковских областных управлений Нацполиции и СБУ. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Для меня это новые люди — врачи разных специальностей, есть хирург, есть офтальмолог, есть терапевт, есть врачи скорой, есть те, кто проводил курсы по тактической медицине. Есть медсестра, я — медбрат. Все очень разные и все пригодились.

Сначала у нас было поровну мужчин и женщин. Сейчас больше мужчин, позже присоединялись преимущественно мужчины.

Сейчас продолжаем лечить личный состав. Когда нет боев, часть из нас проводит занятия — учим бойцов основам тактической медицины, чтобы каждый мог оказать себе помощь, наложить тот же турникет и бандаж.

 

Бои

Основное — это эвакуация раненых.

Мой первый бой… Я даже не знаю, что считать первым боем. Когда мы ездили на блокпост, нашей задачей была страховка. Подразделение поехало вперед, у них есть ротный медик. Мы остались на блокпосте. И все прошло спокойно — мы просто посидели в блиндаже. Но к нам могли привезти раненых, могло прилететь по самому блокпосту.

А действительно бой — когда освобождали Русскую Лозовую. У нас было несколько точек для эвакуации раненых — первый эшелон, второй эшелон… Для меня этот бой очень быстро закончился, и, раз я об этом рассказываю, то хорошо закончился. Мы даже не успели доехать до своей точки дислокации. Начались обстрелы «Градами», и мы прятались в подвале уже разбитой школы. Просидели там минут 20, и нам сказали возвращаться.

Тогда были и раненые, и убитые — наши попали в засаду. Но я был во втором эшелоне, а их очень быстро вывез первый эшелон. Я лично не успел ничего сделать — только посидел под обстрелом.

Памятник Тарасу Шевченко в Харькове. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

На самом деле ничего страшного не было, с очень тяжелыми ранениями мне не приходилось иметь дело. Единственный парень, которого мы везли — это было как в кино. Его привозят с первой линии, мы его даже не стали сразу осматривать, потому что уже видим — турникет, серьезное ранение ноги. Сразу — в машину, поехали. Его нужно было быстро везти из-за кровопотери. На ходу пытаемся колоть кровоостанавливающее, общаться с ним, чтобы он не потерял сознание. Уже в городе наезжаем на осколок, и он пробивает колесо. Что делать? Повезло, что через несколько минут подъехали наши и у них не было тяжелых раненых. Мы перегруппировались и увезли его в госпиталь. Сейчас с ним все в порядке.

Раньше мы выезжали на бои, и это были какие-то тактические действия — мы прикрывали или сидели с артиллерией. Страховали, потому что, если их раскроют, туда очень быстро прилетит. Сейчас больше боев, потому что наши наступают.

Мы можем также участвовать в боевых действиях, но у нас все так структурировано, что каждый должен отвечать за свое. Во-первых, когда тебе нужно оказывать помощь, автомат мешает. Во-вторых, это небезопасно. Поэтому мы работаем без оружия, но с прикрытием. Мы едем с вооруженным сопровождением. Классический состав: водитель — он вооружен, санитар-стрелок и два медика.

Мы без оружия, но должны уметь им пользоваться и сейчас проходим обучение. После первой поездки на полигон мне пришлось купить очки. Инструкторы довольны.

 

Начало войны

Из-за того, что мой дом на Луганщине уже давно оккупирован, у меня не было мыслей куда-то уезжать из Харькова. Если сейчас уехать, то это всю жизнь куда-то ехать. Второй раз потерять дом — это будет совсем плохо. Поэтому я сразу начал искать возможность активно участвовать в обороне. Я не представляю, чем бы я еще занимался. Здесь, на этом месте, я полезен.

Война началась не в один день. Сначала были столкновения на Майдане в Харькове, где я учился в академии культуры. Антимайдановские демонстрации не воспринимались всерьез. А когда начались боевые действия на Донбассе, это было просто странно. Это вообще самое абсурдное, что я переживал в жизни.

Я был арестован «защитниками Донбасса». В 2014 году окончил Харьковскую академию культуры. Выписался из общежития, когда уже шли боевые действия, и в июле прописался дома. Провел там несколько дней и был в шоке — у нас уже вывесили флаги «ЛНР».

Шел от друзей домой и закидал грязью флаг «ЛНР», который висел на клубе. Не было ощущения опасности или вообще серьезности, это просто вызвало возмущение. Домой не дошел буквально сто метров. Остановилась машина — была ночь — и спрашивают: «Чего мы шатаемся?». Я говорю: «А тебя ебет?». Какие вопросы? — я дома. Упаковали меня в машину, повезли в военкомат. Залезли в мой телефон — там фотки с Майдана, с харьковских событий. Так я из нарушителя комендантского часа стал разведчиком и диверсантом.

Здание Главного управления Нацполиции в Харьковской области. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Били, пугали, приставляли к затылку «Калаш» Автомат Калашникова . Пристегнули к батарее наручниками за руку и ногу, так оставили на ночь. Только с утра я понял, что все закончится нормально, когда под меня подложили одеяло. Утром приехал папа, привез паспорт, в котором местная прописка проставлена ​​несколько дней назад. Это еще были местные «защитники», поэтому мне повезло. Я провел там четыре дня. Задержанных было несколько, мы делали какие-то хозяйственные работы.

На том берегу Донца была уже украинская армия. На пятый день я проснулся от боевой тревоги. Украинская армия навела понтонную переправу и идет через реку. А я сижу в этом военкомате, прикованный наручниками к батарее, и думаю: «Сейчас прилетит». Но пришел чувак, узнал меня как местного, отстегнул и отдал паспорт. Я побежал домой.

Так что война для меня началась раньше. Все это время я должен был соглашаться на компромиссы. Постоянно взвешивал, пойти воевать и подвергнуть опасности родных, которые там остаются, или иметь возможность к ним приезжать. Я выбирал — страна или семья.

Сейчас уже компромиссы невозможны. К тому же семья меня поддержала. После войны, даже если все останется в границах 24 февраля, они сами смогут ко мне приезжать.

 

Родные

Постоянное чувство, что все это уже было. Родные остаются на оккупированной территории, живут точно так же. Разница в том, что раньше война была где-то на горизонте. Теперь линия разграничения снова меняется, стреляют с их стороны, запускают ракеты.

Мы поддерживаем связь, каждый день общаемся. Что адекватный человек может думать о войне? Мне с родными повезло.

Я долго не рассказывал, где я. Говорил, что волонтерю. Но недавно наконец-то признался. Была, кстати, очень спокойная реакция. Положительная. Конечно, они меня поддержали.

Моего двоюродного брата мобилизовали Власти «республик» проводят принудительную мобилизацию жителей , хотя он учитель. Уже две недели лежит в больнице в Луганске. Он занимался своей семьей и выживанием, политикой не интересовался. Не могу представить себе, чтобы он пошел воевать добровольно. Там не дают выбора — или в тюрьму, или расстреляют.

Но самая большая ирония в том, что мой близкий друг, с которым мы работали в больнице в Луганске, был мобилизован уже на третий день, потому что медиков забрали первыми. Такая ситуация — мы с ним оба военные медики, но по разные стороны. Зная его взгляды, я не могу представить себе, чтобы он пошел воевать добровольно. Я по-прежнему поддерживаю связь с его женой. Он живой.

Парамедик Олег. Фото: Ганна Соколова, Ґрати

Конечно, я радикализировался. Отношение к России изменилось не так уж критично, потому что оно и до этого не было толерантным. Разумеется, там зомбоящик съел людям мозг. Не всем, но большинству, которого хватило, чтобы оправдать войну. Конечно, есть адекватные люди. Там у меня тоже родственники. Мы поддерживаем связь. Один сейчас скрывается от ФСБ. У него и раньше были сроки и за Болотную площадь, и за Майдан. Он был преподавателем. Из страны уехать не может, потому что его посадят.

В отношении рядовых россиян я тоже радикализировался. Люди, которые потеряли связь с логикой, которые могут поддерживать ​​такую захватническую войну… Они для меня перестают существовать как личности. Я желаю их городам того же, что они сделали с нашими.

К россиянам, которые пришли сюда, какое может быть отношение? Буча и Ирпень — это только на поверхности. Сколько мы еще узнаем…

Но к тем, кто пришел сюда воевать не по своей воле, немного другое отношение. Как мой брат или мой друг. Здесь нужно разбираться. Но на поле боя ты не разберешься.

2 месяца. Столько в среднем украинцы ждут от подачи иска до первого судебного заседания
2

месяца. Столько в среднем украинцы ждут от подачи иска до первого судебного заседания

Розповідь Галини Довгополої, засудженої в Криму за держзраду «Мене жбурляли, кричали матом, а я сміялася їм в обличчя — 12 років в’язниці!»

«Мене жбурляли, кричали матом, а я сміялася їм в обличчя — 12 років в’язниці!»

Розповідь Галини Довгополої, засудженої в Криму за держзраду

Раз в неделю наши авторы делятся своими впечатлениями от главных событий и текстов